8 суток ползком до своих

солдат ранен

Пришел я в сознание, когда заходило солнце, — вспоминает Бернотенас. — Нащупал у пояса пистолет — стало как-то легче, вроде я не один. Ползу метр за метром — добрался до воронки от снаряда и решил переждать до восхода.

Во-первых, нет сил, во вторых, ночью начнется перестрелка. Жажда дикая — во рту пересохло. Глаза слипаются, и я словно куда-то качусь, качусь.

Напрягая всю свою волю, борюсь с беспамятством. Сжимаю пистолет, впиваюсь глазами в темноту, ловлю всякий шелест А ночи ни конца, ни края нет.

Светает. Наступает день, он поможет уяснить положение. Одолела страшная усталость… Восхода я так и не увидел. Когда открыл глаза, солнце было уже высоко. Тишина… ни звука И ничего не видно сквозь траву. Где я? Может, уже добрался к своим?

В руке — компас. Отпускаю стрелку — вышел из строя. Ну что ж, надо сориентироваться: днем — по солнцу, ночью — по звездам — золотое правило разведчика. Хуже, что мучит жажда. Ищу, чем бы губы смочить. Но кругом такой тощий ковыль, что сам под солнцем изнывает.

Взял в зубы несколько стебельков — одна горечь. И вспомнились цветущие луга Радвилишкиса — клевер, сочная заячья капуста, щавель. Глотаю слюнки. Возникает дикое желание — поскорее пробраться к своим. Но сам понимаю: враг наблюдает за полем боя, если что — не избежать пули. Лежу на спине и думаю, в какую сторону ползти.

Бормочу пересохшими губами: Хоть капельку воды. Солнце печет беспощадно. Чтобы забыть о ранах, о жажде и голода решаю сплести венок. И кроме того, будет кое-какая маскировка. Остервенело рву цветок за цветком. Но никак не связать хрупких стебельков. Роюсь в карманах — никакой бечевочки. Вытаскиваю по нитке из гимнастерки; венок кое-как закончен. Но вместо радости — снова мучительная жажда.

Глазами впиваюсь в солнце — так и хочется стащить его вниз. А оно будто застыло на месте. Опять неодолимое желание — вскочить и бегом к своим. Пусть даже пристрелят! Подавляю эту дурацкую мысль. Выбрасываю вперед руки — подтягиваюсь, опять повторяю эту процедуру, от боли стискивая зубы. Ползти надо грудью, коленом, ступней. А все это прострелено.

Солнце уже скрывается за горизонтом. Вдруг выстрел. Ни с места — жди темноты! — приказывает здравый смысл. Надо подыскать укрытие. Отползая зигзагами, стараюсь нащупать ямку, вмятину. А кругом ровно. До боли прижимаюсь лицом к земле. И вдруг свисаю вниз — воронка от снаряда. Ногтями углубляю ложе. Высовываю голову — где наши, где враги? Пули беспорядочно снуют по всем направлениям — ничего не поймешь. Становится не по себе: чего доброго, свои пулей скосят! И все-таки наугад ползу со скоростью черепахи и думаю: «Все ближе к нашим».

Стемнело. В небе — ракеты, жужжат пули над головой. Нахожу глазами Большую Медведицу, немного повыше — Полярную звезду, от нее обращаю взгляд на восток, куда мне нужно ползти. Никогда еще звездное небо не было таким прекрасным!

Веки будто склеены, голова пудовая. Боюсь уснуть, потерять сознание — до рассвета можно бы добраться до своих! Беспощадно щиплю себя, до крови кусаю губы, стараюсь даже, чтоб раны больше болели… Медленно тянется время. И вдруг на лицо падает капля.

Неужели дождь?

Черная туча, раскаты грома. Радость захлестывает сердце. Выкапываю ямку, жду, пока наполнится. Потом беру в рот влажную землю. Сначала чувствую себя освеженным, потом начинается неприятная дрожь — сильнее, сильнее, уже зуб на зуб не попадает. Жажда не проходит, хочется пить взахлеб, а приходится довольствоваться жалкими глоточками.

Под проливным дождем трясусь от холода, сжимаю кулаки. Дождь перестал. Скоро начнет светать. Выстрелы все реже. Выполз из воронки, отыскал примеченный прежде ориентир — сломанное дерево на пригорке. Прополз метров десять — лоб взмок от пота, внутри будто что-то оборвалось. Слышу — разговаривают!

Крепче стискиваю оружие, ползу еще десять — пятнадцать метров. Минуты кажутся вечностью. Если б только услышать родную речь!

Был я тогда совсем молод, однако уже не раз пережил тяжелые испытания. Но, уловив немецкий говор, почувствовал себя совершенно подавленным. Машинально зашептал: «Где же я»? — и инстинктивно пополз прочь в страшной тревоге, не ощущая ни боли, ни усталости.

Понемногу овладев собой, двигался уже осторожнее, стараясь запомнить местность. Силы иссякли. Обжигала боль.

Чтоб обмануть голод, перепробовал я уже всякие корешки и стебли. И вдруг чуть не вскрикнул: щавель! От кислинки даже в глазах посветлело. Потом несколько цветков белого клевера. Пожевал головки — будто легче стало.

Совсем рассвело. Опять надо ждать темноты. Разглядываю былинки, откуда-то забредшего трудолюба-муравья. Никогда еще природа не казалась мне такой увлекательной. Небесная синева — может, вижу ее в последний раз. А когда наступил закат, я вспоминал столько чудесных закатов, пережитых мной…

И опять волоку свое ослабевшее тело. Скорей бы к своим. Как будто топот ног — где-то неподалеку передний край. Только чей? После долгих колебаний я выбрал место пониже и крикнул: «Алло!» — ни по-русски, ни по-немецки. Все затихло. Взвилась ракета. Я замер. Где-то сбоку — автоматная очередь. Я отполз, снова крикнул. Тишина, и вдруг: «Вер да?» («Кто там?») Еще в школе заучил эти немецкие слова, но теперь уже вовек их не забуду… Несколько очередей, и все смолкает.

Постепенно пробивался дневной свет. Я снова попытался ползти, наткнулся на лопату, котелок. Наши, советские. Лопатку забрал с собой.

Еще одна ночь. После очередного приступа беспамятства я почувствовал что-то твердое под боком. Прикоснулся и окаменел — мина. Малейшее неосторожное движение, и взлечу на воздух.

Рассвело. Я обрадовался — советская противотанковая мина! Значит, свои близко. Но первым долгом надо выбраться с минного поля. Я разглядел полоску примятой травы — след моего ночного пути.

раненый солдат

Прополз метров пять и оказался за пределами поля. Увидел поблизости окопчик, забрался туда. Не соображу — что делать. Передо мной — мины. До перед него края метров триста. Я крикнул по-литовски: «Брангейи, миаш» («Дорогие, это я! ) Еще раз. Третий раз. До меня донеслись неясные звуки. Услышали! Весь дрожу от счастья: скоро буду со своими.

Пролежал я час, другой, третий. Уже полдень — незаметно, чтобы в минном поле для меня делали проход. Утешаю себя при дневном свете это невозможно, проследят вражеские снайперы.

А стемнеет — наши саперы возьмутся за дело. Стемнело и все же никакого движения. А все тело цепенеет, сейчас опять потеряю сознание! Наши открыли огонь из автоматов и пулеметов — и не пошевельнуться. Я понял: меня считают погибшим и не верят, что я Бернотенас.

Так продолжалось до нового рассвета. Стало ясно: ждать, пока проделают проход среди мин, бессмысленно, оставаться лежать — гибель! Будь что будет… Выбравшись из окопчика, я про полз метр, другой, третий…

Обнюхивая каждую былинку, всякую подозрительную кочку, пробираюсь сквозь минные заграждения.

Несколько часов спустя я оказался метрах в 40—50 от наших окопов. Меня обнаружили. Сквозь сон я чувствовал, как меня кладут на плащ-палатку и тащат…

И вот я со своими. Через восемь суток. От радости слезы потекли, прижимаюсь лицом к грязной стенке окопа — даже и она мне дорога…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *