Безумная доброта или доброе безумие

Пирей
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

В то утро в Канфаре было необычно пустынно. Всю ночь выла буря, и даже кормившиеся у кораблей, отчаявшись получить работу, разбрелись кто куда. Только один страж, проклиная непогоду, вынужден был остаться в продуваемой всеми ветрами гавани. Он и встретил подплывшую к молу гаулу и подхватил брошенный ему с борта канат. Ловко накинув петлю на каменный столбик и крепко затянув ее, страж повернулся спиною к морю, достал из-под полы гиматия лепешку и принялся ее жевать.

По сходням, балансируя руками, спускался человек в развевающемся плаще. Судя по покрою и раскраске одеяния, чужеземец был финикийцем, но внешне ничем не отличался от эллина: белолицый, светловолосый, высокого роста. Спустившись на землю, незнакомец коснулся ее рукой и пробормотал какие-то слова, видимо, молитву богам.

Обойдя стража и окинув его взглядом, он проговорил по-эллински с заметным акцентом:

— Ну и дела! От Карфагена до Сиракуз тащились четверо суток на веслах. За мысом Малей подхватил Ливиец и понес на север. Это, конечно, не Кос.
— Ты в Пирее! — проговорил страж, продолжая жевать.
— Вот видишь! И я снова не могу встретиться с Гиппократом.
— Ты заболел?
— Нет. Я сам врачеватель, или, как называете вы, эллины, асклепиад. Но у нас бог-целитель не Асклепий, а Резеф.

Справа, из-за накрытой грубым полотном груды пифосов и амфор, к прыгающему на волнах кораблю бежал кто-то в коротком хитоне. Ветер раздувал его седые космы. Остановившись в нескольких шагах от стража и повернувшегося к нему лицом чужеземца, он прижал руки к груди и с достоинством поклонился.

— Слава богам-спасителям! — проговорил он скороговоркой.— Я волновался уже вчера, как только подул Борей. Всю ночь не спал и задремал к утру. Вот и опоздал…
— Ты нас ждал?! — удивленно протянул чужеземец.— Но ведь мы здесь случайно, мы плыли в Милет…
— Мне все равно, куда вы плывете и откуда родом. Я жду всех, кто в море, и молюсь за них богам. Меня здесь все знают. Я хозяин этой гавани.

Безумный старик

Сорвав с шеи рваный черный шарф и размахивая им, он продолжил:

— Месяц я носил траур по пентере, разбившейся на камнях близ Суния. Теперь я его снимаю. Какое счастье! Вы избежали этой участи.

Внезапно он повернул голову. Глаза его цвета синьки заполнились слезами:

— Смотрите! — воскликнул он.— Это мой корабль! Как же его швыряет! Боги! Спасите его!
— У тебя есть еще и корабль! — промямлил чужеземец.

Но седовласый не ответил. Он всецело был поглощен новым зрелищем. Вытянув худую, заросшую волосами шею, он смотрел, как корабль борется с волнами. Выражение восторга на его лице чередовалось с испугом и отчаянием. Казалось, у него в жизни ничего не осталось, кроме этого корабля, и, приключись с ним беда, он с горя бросится в море.

Волнение передалось карфагенянину. Он также забыл обо всем и до рези в глазах следил за схваткой корабля со стихией. И только когда судно скрылось за мысом, чужеземец оглянулся. Странный человек исчез. Сплевывая сквозь зубы, страж сказал:

— Теперь его не догонишь. Бегает быстрее зайца. И откуда в нем такая прыть?! Помчался к нашей старой гавани, к Фалеру. Ему надо встретить корабль.
— И что в этом удивительного? — проговорил незнакомец.— Человек радуется, что спасся его корабль.
— «Его корабль»! — расхохотался страж.— Да на нем ничего своего нет. Даже хитон с чужого плеча.
— Значит, он не владелец гавани?
Конечно нет. Хозяином гавани в Пирее прозвали его в шутку. Ведь он встречает все корабли, и приветствует их прибытие, и отправляет в плавание, и молится за них богам. Здесь к нему привыкли. Кто накормит, а кто и вина поднесет. Хотя он и рассудком тронулся, но гордый. Сам никогда не попросит, а если берет подаяние, словно бы одолжение делает…
— А как его зовут?

Страж пожал плечами и побрел в сторону груды амфор.

Чужеземец присел на каменный столбик. Между бровями у него появилась складка — след раздумья. Ему не раз приходилось видеть в Карфагене подобных больных, которых считают одержимыми добрыми или злыми духами. К ним то благоговейно прислушиваются, то их изгоняют из города или убивают. Гиппократ первым дал описание временного безумия, назвав его «священной болезнью» и показав, что ничего священного в ней нет. Но ведь и он не указал, как эту болезнь можно излечить и существует ли вообще возможность помочь таким несчастным. Самое главное, установить причину заболевания, каким бы оно ни было.

Никому не известно, как зовут этого «хозяина гавани». Никто не интересуется, откуда он родом. А ведь это мог быть чужестранец, занесенный в Аттику из Египта, Финикии, Италии. Вот и меня ребенком нашли на берегу и воспитали чужие люди. И я ничего не знаю о себе, кроме того, что разбившийся корабль принадлежал некоему Трассилу. Может быть, мой отец так же где-нибудь бродит, как «хозяин гавани»?

Повреждения, нанесенные гауле бурей, оказались более серьезными, чем это можно было думать в первые мгновения. Пришлось задержаться на полмесяца. Пока была доставлена новая мачта и поставлена взамен треснувшей, пока латали паруса и заменяли весла, Малх не без удовольствия знакомился с Пиреем, о котором он и раньше знал, как о самом крупном порте круга земель. Но ему не было известно о перестройке Пирея, осуществленной по плану архитектора Гипподама. Улицы были построены словно по линейке, а на пересечении двух главных улиц возникла обрамленная колоннами портиков великолепная площадь торгового города — агора Гипподама, как ее называли пирейцы. Кого здесь только не встретишь! И пахнущего конским потом скифа в кожаных штанах, и белолицего черноглазого перса в одеянии до пят, и темнокожего толстогубого обитателя болот, откуда вытекает кормилец Египта Нил. И какие только товары не были выставлены заезжими купцами на продажу! С Геллеспонта макрель и соленая рыба. Из Сиракуз свиные окорока и сыр. Из Египта паруса и папирус. Из Палестины благовония. Из Италии светильники и утварь этрусской работы. Из Карфагена красное дерево и пестрые подушки. С Родоса — сушеные смоквы. Из Лидии — обнаженные красотки. Шерсть из Милета. Оружие из Арголиды. Лошади из Фессалии.

Красота античного города

Между длинными стенами, соединяющими Пирей с Афинами, Малх прошел к сердцу Аттики, городу, красота храмов которого не имеет соперниц. Такого обилия великолепных статуй и картин нет нигде в мире.

Все это обилие и богатство вытеснили из памяти Малха взволновавшую его встречу в Канфаре. Но случай вновь столкнул его с безумным. Это было поздно вечером, когда он, полный впечатлений, возвращался из Афин. Безумный брел по середине улицы. Его длинные ноги заплетались. Малх прижался к стене. Ему захотелось остаться незамеченным. Но эта предосторожность была излишней. Безумец все равно бы его не заметил и не узнал. Его взгляд был устремлен к морю. Оно было пустынным. Резко повернувшись, безумец зашагал в обратном направлении и, пройдя рядом с Малхом, свернул к улице, ведущей к храму Артемиды.

АфиныДлинная тень тянулась за ним, ломаясь на синевато-бледных стенах. В призрачном свете Селены город казался как бы погруженным в воду, на морское дно. И какое-то непонятное чувство охватило Малха. Ему почудилось, что он когда-то, в каком-то другом мире, лежащем за гранью его памяти, видел эти замкнувшиеся в своем молчании дома с черепичными кровлями и прикасался к этим одиноким, вытянувшимся на перекрестках гермам. И безумный, несущийся в одиночестве к какой-то одному ему известной цели, был тоже оттуда, из невозвратного прошлого, из царства сна. И так же, как магнезийский камень влечет за собой железные предметы, безумный влек его, потерявшего волю, за собой.

Малх шел и слышал лишь шаги — мерные шаги в гулком молчании ночи. Они отдавались в его груди, как гудение медной пластины, сзывающей всех на палубу в бурю, как удары молота по раскаленному металлу. Малх шел, не замечая времени, не ощущая усталости. Безумный ни разу не оглянулся. Словно он принимал Малха за свою тень и не слышал ни шагов, ни учащенного дыхания.

На окраине Пирея, у домика, вросшего в землю, безумный остановился и, обернувшись, сказал:

— Остановись! Мальчик только что заснул. Ты можешь его разбудить.

Он смотрел не на Малха, а куда-то сквозь него. Это было страшно. Но страшнее были странные слова о мальчике. Конечно, это был бред, так же, как корабли, которые он не устает встречать и провожать, как все его поведение. Но ведь за бредом что-то должно стоять, как за верой в богов, в подземный мир, в царство мертвых…

— Что же ты молчишь? — продолжал безумный.— Наверное, у тебя нет дома. Пойдем в мой подводный дворец. У меня тепло и мягко.

Безумный толкнул покосившуюся дверь, издавшую звук, наподобие крика чайки, согнувшись, вошел внутрь. Малх рванулся за ним. В помещении было темно. Но когда он присмотрелся, то увидел в углу высокий деревянный сундук, видимо, служивший безумцу ложем, и качающееся на веревках, прикрепленных к потолку, деревянное корыто.

У Малха бешено забилось сердце, и он прислонился к стене, чтобы не упасть. Безумный склонился над корытом, поправил что-то и сказал:

— Смотри, как разметался… Подушечка жестка… Надо набить пухом.

АфиныМалх, оторвавшись от стены, сделал к колыбельке несколько шагов и увидел, что она совершенно пуста. Не помня себя, он выбежал, помчался, не разбирая дороги, натыкаясь на стены домов и на гермы, падая, вставая, не видя ничего вокруг.

Этой ночью он не вернулся на гаулу. Остаток ее он провел в гавани в состоянии, близком к безумию. Мысли его скакали, и он не мог с ними сладить. Ему вспомнилось детство, обстановка родного дома, в котором он вырос. Но странно: за всем этим вставало что-то еще. Словно бы, вглядываясь в серебряное зеркало, он увидел не только себя, но и что-то за своей спиной в каком-то другом, забытом им мире.

Малх вспоминал, с какой нежностью несчастный безумец обращался к своему несуществующему ребенку. Несуществующему? Или существующему в его воображении? Для безумца время остановилось на какой-то точке, в которой сошлись корабль, море, ребенок. Эту точку его сознание не может перейти. А если попытаться восстановить ситуацию?

Жители Пирея, которых трудно было чем-либо удивить, все же удивились, что богатый чужеземец скупает обломки кораблей. И, конечно же, вскоре появилось немало желающих поживиться за счет чудака. Перерыли свалки. Кое-кто спустился и на дно. Во всяком случае, через пару дней у Малха было столько обломков, сколько ему было нужно. А потом пополз слух, что владелец гаулы, которую чинили в Канфаре, рехнулся. А так как его видели вместе с «хозяином гавани», то решили, что он заразился безумием от него. Ведь не может нормальный человек собирать корабельные обломки и тем более платить за них?!

Двух безумцев стали видеть чаще и чаще. Тот, что помоложе, стал заботиться о старце. У него появился добротный гиматий и сандалии — а раньше он ходил зимой и летом босым.

Истинная ценность

Однажды, покинув «навархию» — так пирейцы называли хижину «хозяина гавани»,— два безумца направились к Фалеру. Соседу удалось подслушать только обрывок фразы, с которой младший обратился к старшему.

— Это очень большой корабль. Ветер загнал его на камни…

ПирейСосед без труда догадался, что речь идет о каком-то кораблекрушении и что чужеземец специально явился за «хозяином гавани», чтобы повести его туда, где случилось несчастье. Он пошел было за ним вслед. Но ветер дул с такой силой, что легко охладил его лыбопытство и заставил вернуться с полпути. Наутро сосед узнал, что никакого кораблекрушения в заливе не было. Это его удивило. И на эту, и на следующую ночь «хозяин гавани» к себе не возвращался. Этого ранее не бывало.

Вскоре тайна раскрылась. Ночью гаула снялась с якоря. Пирей остался без «хозяина». О том, как это случилось, мог рассказать лишь один страж, тот самый, что был свидетелем встречи чужеземца с городским сумасшедшим. Вот что рассказал страж:

— Время было позднее. В гавани никого. Вижу, они идут. Остановились у амфор. Финикиец дал «хозяину» напиться. Тот выпил. Походил немного. А затем — голова набок. Уснул. Финикиец покрутился вокруг спящего, потом поднял его и понес в Фалер, к тем обломкам, которые скупал. Положил он его у самого моря, накрыл своим гиматием и ждет. А чего ждет? Ветрено. Море разгулялось. Другой бы его куда-нибудь дальше отнес от ветра. Это я тогда подумал. А смотреть на них было интересно, как в театре. «Хозяин гавани» спит, а финикиец ходит вокруг него. Волнуется. Еще не развиднелось, как «хозяин» проснулся. Поднял голову. А финикиец бормочет, куда-то показывает, будто что потерял. Вдруг «хозяин» как закричит во всю глотку. Каждое слово слышно: «Отдай моего сына, Трассил. Я тебе говорил, что не надо было плыть…» И тут финикиец как закричит: «Отец мой! Обними меня! Я твой мальчик!»

И тут же он его на свою гаулу потащил. Той же ночью они уплыли. И пусто у нас стало. Корабли приходят и уходят. А нет, чтобы их кто-нибудь без дела встретил, без корысти. От чистого сердца. Никто не ждет, не волнуется. Всяк о себе и добре своем печется. А у него, «хозяина» нашего, за всех сердце болело. И никакой он не безумный. Просто душевный. В других местах таких людей не видывали. А у нас жил — не ценили. Вот и увезли.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *