Блокадные ясли

блокада
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

В то время голод и холод стали для нас настоящим испытанием стойкости. По карточкам, кроме блокадного хлеба – по сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам и больше ничего. Весь хлеб делился на три равные части, а затем каждая порция еще на три доли. Скудные запасы круп, которые были у мамы, давно закончились. Мы, наверное, погибли бы, если бы не помощь добрых людей: нас выручил отец моей школьной подруги Вали Бураковой — он достал и делился с нами сыромятными ремнями, столярным клеем и олифой. После долгой переработки кусочки ремней разбухали, их и жарили на олифе, или же вместе со столярным клеем отваривали, охладив, получали студень.

Декабрь 1941 г — начало января 1942 г были очень напряженными в работе госпиталя. После боев на Синявинских болотах резко возрос поток раненых. Много было с обморожениями, главным образом, ног.

Несмотря на мою молодость, стало не хватать сил на ежедневные 12-14 километровые переходы при 12-часовом рабочем дне и столь скудном питании, и я начала ночевать в отделении. По вечерам, окончив рабочий день, весь медперсонал собирался возле теплого «стояка». Вспоминали мирную жизнь, и как-то незаметно разговор каждый раз переходил на еду. Однако, ни жалоб, ни каких-либо сомнений в том, что будет и на наше й улице праздник, ни у кого не было.

Ужасный день 24 января 1942 г. я запомнила на всю жизнь. С большим трудом, под звуки воздушного налета, я доползла до дома, темной комнате в печурке так ярко горела макулатура, что труба, протянутая к вентиляционному каналу, слабо светилась. Отец, лежащий на кровати и укутанный так, что только глаза были видны на исхудавшем лице, увидев меня, слабым голосом произнес: Я сегодня молодец, пять раз прошел до окна и обратно. Я посмотрела на него и поняла, что это — конец. Сил не стало, я тихонько опустилась на пол. Мама подошла ко мне и, почувствовав у меня высокую температуру, заставила лечь в постель.

Так мы и лежали: на одной — умирающий папа, на другой — я, периодически сотрясаемая приступами рвоты с желчью. Внезапно комната стала заполняться дымом — загорелось перекрытие над вентиляционным отверстием, в которое была отведена труба от печурки. Мама ушла за помощью. Скоро какие-то люди стали приносить ей снег, который она забрасывала в горящее отверстие. Я помню, что отец из последних сил «кричал» шепотом: «Пожар! Горим! Помогите!» я со своей кровати пыталась его успокоить. К нашему счастью, из соседнего дома, где размещался военный госпиталь, пришел санитар с огнетушителем.

Не помню, когда именно, но рядом со мной оказалась моя верная подруга Валя. Она помогла собрать необходимые вещи и документы, а затем с помощью того же санитара умудрилась перетащить меня к себе домой (жила она на той же улице в доме напротив).

У них было очень тепло. Я стала приходить в себя, и скоро опять потеряла сознание. Когда очнулась, оказалось, что я парализована: голова не держалась, язык не повиновался, руки ноги не действовали. Соображала я хорошо, но никто об этом не знал. Когда мама пришла, я сразу поняла, что папа умер. Слез не было, так как считала, что последую за ним. Все тот же добрый Григорий Дмитриевич, отец Валюши, отдал последний долг моему отцу. Обернув его тело, спустил его вниз и на саночках довез до ближайшего морга. Там складывали тела умерших с тем, чтобы потом захоронить их в братских могилах на Пискаревском или других кладбищах.

Маме удалось пригласить ко мне (не безвозмездно) невролога, силы были уже не те. Она посчитала мой паралич следствием нервного потрясения. Мой молодой организм боролся с болезнью, через две недели я стала держать голову и шевелить пальцами рук. Еще через неделю поднялась на ноги, делала два шага и падала, начала с помощью подруги произносить слова и учиться писать сперва печатными буквами.

блокада

Наш врач-невропатолог написала и моему заведующему кафедрой нервных болезней 1-го Медицинского института проф. Вендеровичу, который, к счастью, жил близко. Мама на саночках отвезла меня к нему, и он принял нас несмотря на ужасную обстановку в семье (в комнате, через которую профессор провел нас, на кроватях лежали два мертвых тела, сам профессор был крайне истощен).

Он внимательно осмотрел меня и диагностировал «инфекционный церебеллит».  Одновременно сказал, что то, что я жива — это один случай на тысячу, что меня спасает только молодость, ибо лечить сейчас нечем. Я-то хороша понимала, что, несмотря на молодость и здоровые корни, я бы все равно погибла без своевременной помощи и забот моей дорогой подруги Валечки при содействии ее родителей, Григория Дмитриевича и Клавдии Георгиевны Бураковых. Между тем, возвращение мое к жизни продолжалось. В конце марте я уже была в силах преодолеть всю Садовую и добраться до городской комиссии ВТЭК — около Никольской церкви. Меня тщательно осмотрели, и я буквально вымолила 2-ю группу инвалидности.

И все же, считаю, что в этот период ленинградцы, в том числе дети, больше всего страдали не от голода и холода, а от артиллерийских обстрелов. Первый случай, когда я оказалась очевидцем артобстрела, произошел на ул. Восстания. Я шла, к счастью, по более безопасной стороне. Внезапно над головой просвистел снаряд и ударил по тротуару противоположной стороны, и человек пять, в том числе 2-3 женщины были стерты с лица земли.

Подбежали дружинницы и стали складывать на носилки то, что осталось от погибших. Я побежала на работу за санитарной сумкой, но когда вернулась обстрел прекратился также внезапно, как и начался.

Второй случай был в день 1 мая 1943 г. Этот праздник, победоносное окончание войны, подкрепленная прорывом блокады, были причиной появления в центре города значительного числа людей. Я находилась у здания Публичной библиотеки, когда снаряд попал в гущу ожидающих трамвай на остановке, вопли заставили меня содрогнуться и, утратив всякое самообладание, я побежала на проспект на более безопасную сторону и укрылась в проеме дома. Следующий снаряд попал в соседний проем, где находились люди. Посыпались штукатурка, куски кирпичей. На углу рядом с домом остановилось пять человек, в том числе заведующий рай здравотделом, председатель районного комитета общества Красного Креста и др. Прямое попадание снаряда оборвало их беседу и саму жизнь.

На улицах много трупов, особенно у ворот нашей больницы. Грузовые машины их увозят в братские могилы. На улицах сугробы, снег не убирается — только тропки, по которым ходят. Лестницы скользкие, на них лед.

Положение в больнице, как и везде, очень тяжелое. В начале по тревоге детей всем персоналом по несколько раз в день выносили в бомбоубежище. Несли по два ребенка, скорее, скорее… Потом бежали со старшей сестрой Катей Головановой смотреть, всех ли вынесли. А кругом грохот, стрельба, стекла дрожат…

Но уже в октябре это делать стало невозможно. Мое отделение — колитное, расположено на трех этажах по 20 человек на этаже. Лифта нет. Детей спустили на первый этаж и заняли в нижнем коридоре (буфетную, бельевую и бокс). Уложили детей по двое на кроватку. Поступают тяжелые дистрофики, с кровавым поносом, с чесоткой. Молчаливые, не умеющие говорить, не умеющие смеяться скелетики. Их надо было обогреть, обласкать, а, главное, накормить (с ложечки). Персонал напрягает все усилия, чтобы спасти детей. Делается почти невозможное.

Голодный город отдавал детям все, что мог. В больнице варили супы, делали дрожжевые запеканки, варили каши, супы из сухого картофеля. Были иногда и супы из мясных консервов, давали белый хлеб. На молочной кухне готовили соевый кефир, соевое молоко, крупяные отвары, хвойный экстракт. Но в январе-декабре дети нередко поступали с необратимыми явлениями дистрофии, с тяжелыми травмами от обстрелов и ожогов.

Смертность была очень высокая. На начало января 1941 г. в больнице лежало 443 человека. Всю блокаду работали центральная и молочная кухни, аптека, прозекторская, лаборатории.

Старинный парк сейчас многоголос. Под кронами деревьев кроватки, столики, креслица. Дети играют на площадках. Уже слегка загорелые, розовощекие. Те самые… Зимой я их видела в стационаре N 1. Спасенные жизни. Клиники выбрались на воздух. Стали санаториями. Пока в репродукторах не завоет уже слишком знакомая сирена или раздастся предупреждение об артиллерийском обстреле. И тогда опять станет безлюдно в старинном парке на Литовской улице (Татьяна Николаевна Шемшученко)

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *