Бойцы Ленинграда

война
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Через четыре десятилетия на землю, в которой и сейчас еще просматриваются траншеи, где мальчишки, играя в войну, прячутся в вырытые солдатами «лисьи норы», на эту начиненную ржавым железом землю широко шагнул Ленинград: здесь его юго-запад, южное крыло морского фасада города. В этих местах воплотились новаторские разработки ленинградских градостроителей. Просторы Балтики задают масштабы и специфику построения морского фасада города. Плавная вогнутая дуга набережной создается искусственно, с помощью намыва. От моря в глубь территории идут поперечные планировочные оси. Планируются жилые массивы, равные городам.

…Там, где в шуршании льдистых камышей пробирались во вражеский тыл разведчики Хотинского, стоят сейчас землечерпалки и намывают берег. Финский залив должен стать глубже, а на прибрежной полосе раскинутся бульвары и пляжи. Там, где Ленинский проспект по дойдет к морю, будет Приморская площадь: ансамбль у залива планируется торжественным, монументальным. На рисунках варианта проекта — необычной архитектуры здания, искусственно прорытый канал, парки. Отсюда будет виден Кронштадт, и праздничные салюты на двух берегах будут перекликаться над заливом. И люди вспомнят тех, кого ракеты над застывшей водой заставляли вжиматься в снег и ждать, когда можно будет снова двинуться сквозь пургу и смертельный огонь.

Выйдя к морским берегам своими жилыми кварталами, город обретет новое дыхание. Мы по привычке ворчим на районы новостроек, а они просторны, удобны для житья и становятся все интереснее по композиции. Юго-западная окраина к тому же и живописна: здесь много старинных и новых парков, прудов, речек. Мы стоим сейчас как раз на берегу пруда. Высокие точечные дома разбросаны по его извилистым берегам, территория закрыта для движения машин, внутри квартала — сады.

война

Я поднимаюсь на Лиговскую террасу, смотрю на краны у новостроек и не могу отрешиться от постоянного соединения времен — нынешнего с прошедшим. Вот об рыв берега заполненного водой оврага, которому, по- видимому, предстоит стать озером, мне же слышатся строки из стихотворения Вашкевича: — Сержант? Все в порядке? Как вызов, нормален?
— «Чита», говорите!.,— Гудят провода!
— «Чернигов», сержант!
…Помогите, я… ранен…

В воронке чернеет от крови вода. А по берегу идут молодые люди, говорят про экзамены. Мотоциклисты, парень и девушка в ярких куртках, положив рядом на землю алые шлемы, что-то налаживают в мотоцикле. Мальчишки в высоких резиновых сапогах плывут посредине пруда на плоту—и счастливы!

За дворцом, представьте себе, посреди новостроек— деревня! Всего, правда, одна улица — Речная. Дома на ней деревянные, в резных узорах, при них сады и теплицы. По улице идет женщина, и я ее спрашиваю, не знает ли она, где тут стояли клиновские серые дома.
— Знаю, там и остановка трамвайная была — Клиново, да теперь все так изменилось!
Говорю ей, что погибли там два бойца, хотелось бы отыскать место.
— Да,— говорит женщина,— бои там были жуткие, весь город Урицк сгорел, Я там до войны жила, а как стали в сентябре сорок первого бомбить, уехала в Ленинград к родным. А теперь вот дали квартиру здесь, у самого леса. Место очень хорошее, только парки-то тут все новые, вон, строчками насажены…

Урчат вдали моторы — бульдозеры выравнивают землю, засыпают оплывшие окопы. Новые парки скоро сольются со старинными, а вдоль берегов залива поплывут речные трамваи и яхты. Но как бы ни обновлялась эта земля, здесь всегда должна жить память о том, что было.

В конце сорок второго года, как пишет в своем дневнике Михаил Вашкевич, эта дивизия, остановившая врага близ Лигова, ушла на кратковременный отдых.

28 октября 1942 года. Четырнадцать месяцев (с сентября 1941 года по октябрь 1942 года) наша дивизия держала оборону Ленинграда под Урицком. Мы защищали Ленинградский порт, судостроительный завод, Кировский завод, Кировский район. Много было трудностей и потерь! Но все осталось позади, все пережито, все преодолено! Все попытки врага прорваться на нашем участке обороны потерпели крах. Мы не только не отступили ни на один шаг — больше того: в июльских боях этого года, хотя и ценой больших потерь (3219 убитых, раненых, пропавших без вести), наша дивизия улучшила свои позиции, отбив у врага ряд его укреплений, траншей.

Особенно тяжело пришлось бойцам нашей дивизии в блокадную зиму 1941/42 года. Уменьшенный паек— 300 граммов хлеба, 100 граммов сухарей, жидкий суп; суровая морозная зима; неблагоустроенность траншей, отсутствие землянок. Люди целыми сутками мерзли в земле, подвергались частым артиллерийским и минометным обстрелам противника, не имели возможности развести огонь. Правый фланг нашей обороны (у Финского залива) весной, осенью в дождливые дни, в оттепель заливало водой.

Мы давно предполагали, что нашей дивизии должны в конце концов дать отдых. И вот это предположение осуществилось. Устроились мы хорошо. В комнате 20 метров помещаемся я и секретарь. У меня нормальная кровать с матрацем, двумя простынями, одеялом, есть у нас стол, стулья, печка, вода — напротив в кухне. Здесь нет обстрелов. В подразделения я буду ходить не по траншеям, а по дощатым и асфальтированным тротуарам. А самое главное — везде можно идти в полный рост, нисколько не беспокоясь о том, что вот- вот вражеский снайпер или шальная пуля продырявит твою голову. Такая обстановка благотворно действует на нервы — народ действительно отдыхает!..

Надолго ли мы здесь — неизвестно. Предполагаем, месяца на два — до решающих боев зимой. Здесь, в Щемиловке, слышен отдаленный гул фронтовой канонады. Недалеко бьют наши тяжелые орудия, содрогается весь наш дом, звенят стекла, но все это — детские игрушки по сравнению с тем, что было в Автове. Короче говоря, обстановка у нас мирная, кругом живут женщины и дети. К нам в комнату приходит маленький черноглазый мальчик Алик. Приводит меня в умиление и восторг. Так давно я не видел близко детей, не держал их на коленях! Я угощаю его сахаром, дарю ему открытки — вообще, дружим мы с ним. Он очень вежливый и умный, несмотря на свои два-три года.

1 ноября. На улице грохот зениток. Небо подпирают десятки прожекторов. Я насчитал сорок шесть! Где- то очень близко немцы сбросили несколько авиабомб. Наш домик так и подскочил. Я выходил на улицу — слушал, далеко ли летят стервятники и не клекочут ли авиабомбы над нашими головами. Но вражьи самолеты — далеко. Видно, сброшены крупные бомбы, если на большом расстоянии так колыхнулась земля.

28 ноября. В разведроте узнал о гибели в одной из последних разведок связного Андрея Вольнова, с которым мы служили вместе больше семи месяцев. Жаль его очень! Осталась большая семья — четверо детей. Живут в колхозе.

Вот еще одно имя. Что оно даст нам? Нам, может быть, и ничего. Но если оно дойдет до Алтая или того нынешнего места, где живут сейчас четверо детей Анд рея Вольнова, то они узнают, где воевал их отец, как все это было. Я вспоминаю, как Юлия, младшая сестра Марка, в слезах читала дневники Вашкевича. А может случиться, что и мы узнаем, какие выросли у солдата дети, как их поднимала на ноги мать, как поддержали односельчане, Родина. Я не пишу историю дивизии и потому не иду к ветеранам, хоть каждый из них — легенда и у всякого можно выведать полную картину его боевого и трудового пути. Им выпал дар жизни—они сами расскажут о себе. А мне, как прежде говорили, пали на сердце судьбы трех погибших бойцов, безвестных,— их голоса во мне звучат и рвутся на волю.

Через несколько дней — декабрь, зима!.. А через три месяца весна! Много нового принесут нам эти месяцы. Сейчас радостные дни — наши войска успешно продвигаются на Сталинградском фронте. Каждый день радио сообщает о новых трофеях и пленных.

13-14 декабря был в 456-м полку. Шел дождь, дороги размыло, а в поле получились такие моря, что я на место назначения пришел по уши мокрый. Но, входя в землянку командира второго батальона, услышал звуки «Кабеситы». Музыка подняла настроение. Я разоблачился. Дали мне сухие валенки. Все мокрое я развесил у горячей печки, а сам сел пить чай. Связной комбата крутил патефон. «Рио-Рита», «Твоя песня чарует», «Сыновья», «Венское танго», «На маскараде», «Счастливый дождик» — все интересные, звучные вещи. Сразу забыл и недавние невзгоды. Еще играли «Песню любви».

Как радуется Вашкевич немудреному, на наш сегодняшний взгляд, удовольствию—послушать граммофонные пластинки, как любовно перечисляет названия песен. Впрочем, разве и мы не слушаем их с чувством особым, только этим мелодиям отдаваемым,— они неотрывны от времени, которое мы хотим расслышать сквозь современные ритмы. Вспомним и другое: нет ни радио приемников, ни магнитофонов, — черные тарелки радио и вот эти музыкальные ящики несут людям музыку. Великой ценностью были в окопном быту патефоны, а пластинки, которые выпускались в войну, не поступали в продажу, а прямо адресовались на фронт. Вот о каком явлении свидетельствуют упоминания о патефонных пластинках в дневнике фронтовика: в любых условиях, покуда живы люди, им нужны и песни.

30 декабря. 4 часа 15 минут утра. Немцы бомбят город. Окна в нашей квартире непрерывно дребезжат. Бьют зенитки. Я готовлю материал в новогодний но мер газеты. Редактор и секретарь спят. А я буду спать завтра. «Приснилось ему бирюзовое море…». Вот и все, что успел записать в своем фронтовом дневнике Михаил Федорович Вашкевич. Болезнь остановила его, он писал теперь, вероятно, только письма семье из госпиталя. Ночевки в подвалах, на сырой земле, в землянках дали о себе знать. У него держалась высокая температура, силы таяли.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *