Борьба с немцами в небе над Анапой

в небе над Анапой
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Группе наших штурмовиков предстояло нанести удар по анапскому аэродрому гитлеровцев, где накануне воздушная разведка засекла много самолетов. Фотосъемка разведчикам почему-то не удалась, но, по их словам, самолеты занимали юго-восточную кромку летного поля, ограниченного здесь невысокими холмами предгорья. Причем расставлены были без маскировки, с немецкой педантичностью — длинным рядом по линейке, прикрытые сильнейшим зенитным огнем. Поэтому идти к цели будем с моря, кружным путем, чтобы не обнаружить себя заранее.

…Вслед за Бабкиным, который уже в самолете, занимаю место в своей кабине и тут же слышу его команду: «От винта!..» Мотор запущен, прогрет — самое время: небо расчерчивает зеленая ракета. Вылет! Мысленно представляю, как летчик показывает рукой: «Убрать колодки»,— наш «Ил» следом за другими начинает катиться к старту. Еще минутная задержка: на полных оборотах ревет мотор, прожжены запальные свечи, проверены тормоза шасси. Тяжелый, упругий разбег — и мы в воздухе.

Море тускло блестит внизу, как необъятно развернутый шелк: ни волны, ни складочки. Мир, заключенный между этой спокойной синью и ясным, светлым небом, залит мягким утренним солнцем. Кажется, только наша гудящая армада нарушает этот царящий вокруг покой. И действительно целая армада: две четверки «Илов», а сверху подходят еще истребители прикрытия — три пары «Яков». Будет, будет врагу в Анапе сюрприз!

Летим низко, вдали от берега, его очертания даже не угадываются. Где-то позади остался Новороссийск. Наша группа идет впереди, и каждый внимательно следит за самолетом командира: переговоры по радио до выхода в атаку запрещены. Вот и условный сигнал: ведущий покачивает с крыла на крыло — «Внимание, скоро цель, набираем высоту». При развороте ощущаю свежее дыхание моря на лице; эта свежесть, подобно глотку холодной воды при жажде, придает душевную легкость и уверенность: теперь-то уж все будет не так, как тогда, в первый раз…

Пересекаем береговую черту западнее Анапы, чтобы появиться из глубины вражеского тыла и после атаки уйти снова в море. Кажется, все сделано для скрытности подхода и внезапности удара. Но едва впереди открывается аэродром, наша первая группа попадает под обстрел — сразу, как будто нас здесь ждали. Хлопья разрывов встают завесой навстречу. Бабкин бросает машину то в сторону, то вниз, она рыскает, словно пытается найти брешь в этой надвигающейся огневой стене. Радиомолчание уже ни к чему, и командир передает открытым текстом:

— «Мессеры» взлетают. Внимание!

Вот тебе и внезапность…

Начинаем пикировать — прямо в пекло. Упершись ногами в основание турели, держусь более или менее устойчиво, слился с пулеметом, нацеленным под хвост. Сознание четко фиксирует происходящее, растягивая короткие секунды атаки,— все-таки пошел впрок тот первый урок. Вот стали бить наши пушки, с мягким толчком, будто самолет вздрогнул, пошли «эр-эсы». И тут же крепкий удар сбоку подбрасывает тугой волной — близкий разрыв, почти накрыло. Прицельно бьют, точно! Зря говорят: попала зенитка — случай, может, в белый свет стреляла, а попала.

в небе над Анапой

Для храбрости так говорят, что ли? Чувствую кожей, всем своим существом — вспышки затягивают, поглощают наш «Ил». Но сосредоточиваться на этом нельзя. Для меня наступает решающий момент: сейчас сбросим бомбы, и после выхода из пикирования цель окажется под хвостом, придет мой черед бить из своего крупного калибра по самолетным стоянкам, по зениткам — что попадет в перекрестье прицела. А может, и отбиваться от «мессеров»— пока их, слава богу, вроде бы нет; если и сумели взлететь, то наши истребители тоже, надо полагать, не зевают.

Воздушная атака стремительна, и многого просто не успеваешь замечать — одно нанизывается на другое в струе мелькающих впечатлений. Высота уже, наверное, меньше пятисот метров — несмотря на плотный обстрел, Бабкин выдерживает характер; как это нас еще не сбили?! Земля уносится из-под крыла, и за хвостом мне открывается край поля, омеженный виноградником. В этом убегающем, словно кадр кинофильма, кусочке аэродромной панорамы вдруг замечаю зенитную позицию — стреляют нам вслед.

И тут же батарея вырывается из обзора — это, отбомбившись, лейтенант резко выравнивает машину, отворачивая после пикирования направо и набирая высоту. Разом наваливается вязкая, гнетущая тяжесть перегрузки, с трудом разгибаюсь и поднимаю голову над срезом кабины. Теперь передо мной, как на ладони,— вся центральная часть самолетной стоянки противника. Она покрыта клубами дыма, в котором разгораются два, нет — даже три костра. Это поработали первые штурмовики. А следом рвутся и наши бомбы; одна угодила прямо в самолет, и там тоже вырывается пламя, другие накрыли длинное строение, приплюснутое к земле — то ли склад, то ли еще что, сразу не определить.

— Командир!— кричу я.— Точно попал!

Попасть-то попали, только почему самолетов здесь вроде бы мало? Мелькнуло в памяти: «Длинным рядом по линейке…» Если бы так! Наверное, засекли немцы разведчика и поспешили перебросить из Анапы большую часть своей воздушной эскадры. Но все равно и на нашу долю досталось!

Противозенитные галсы, которыми Бабкин старается увести машину из огня, сбивают прицел, однако я снова ловлю в него какое-то строение и стреляю, не снимая пальцев с гашетки. Уголком глаза — как это получается, сам не знаю — различаю справа и выше осиный силуэт «мессера»; поворачиваю туда турель и замечаю уже «Як», связавший его боем. Молодцы ребята из прикрытия, то-то не видно тех «худых», что взлетели нам навстречу… Это было последнее, о чем успел подумать. Наш «Ил» содрогнулся от удара, будто вдруг что-то лопнуло в нем со скрежетом и воем, меня обдало жаром, толкнуло жестко в грудь, отбросив к бронеспинке кабины. Падаем?.. В глазах мгла, ничего не различаю, не понимаю. Только что жив — еще жив…

— Эй, сержант, отзовись. Как у тебя? Докладывай!

Голос лейтенанта — необычно низкий, сиплый — воз-вращается к реальности, к действию. Отвожу руку, инстинктивно прижатую к груди,— там, где жжет, она сырая, с лохмотьями комбинезона, тельняшки. Это кровь, кровь! Все уже вижу, просто затмение нашло — стукнуло здорово.

Вслух повторяю эти слова:

— Стукнуло здорово…— И, оглядываясь:— Пробоин много по левому борту… Прицел вот сорвало…

— Ну, держись. Вдогонку жахнуло, ближе к тебе. А у меня вроде порядок. Летим…— И еще раз обычное:— Держись, смотри за воздухом!

Мы уже снова над морем, вышли из-под обстрела. Зажимая ладонью середину груди, откуда рвется боль, приподнимаюсь, чтобы оглядеть заднюю полусферу. В отдалении подходят еще три «Ила», ясно— из второго эшелона. Где же их четвертый — сбит?.. Наша группа, собравшись полностью, вслед за ведущим сбрасывает скорость, чтобы они скорее нас догнали: возвращаться надо, конечно же, вместе, под защитой истребителей. Кровь продолжает понемногу сочиться, чувствую, как набухла разодранная ткань на груди. Пошарив у сиденья, нахожу комок ветоши, приготовленной для чистки пуле-мета, и пытаюсь запихать ее под комбинезон. Но от прикосновения снова вспыхивает боль — лучше уж не тревожить. Надо терпеть!

— Как воздух? Почему молчишь? — В шлемофоне теперь уже обычный голос лейтенанта.

Нельзя выдать себя: лететь еще немало, пусть работает спокойно. Главное — наш верный «Ил» выдержал удар, и, несмотря на пробоины в фюзеляже, на плоскости, мы летим, летим домой. Собравшись, отвечаю коротко, на одном дыхании:

— В воздухе тоже порядок. Идут только свои… Порядок…

Когда наконец садимся в Геленджике, самолет трясет и разворачивает — одно колесо шасси, оказывается, пробито. Меня бросает к борту, рукоятка пулемета задевает плечо, и от всего этого опять накатывается болевая волна в груди. Штурмовик останавливается, но выбраться из кабины я уже не в состоянии.

— Что с тобой?— Это Бабкин, он вылез на плоскость и нагнулся ко мне. Вижу, как округляются его глаза: — Что с тобой? Ранен?.. А говорил: «Порядок»!..

Выглядел я в самом деле страшновато — в перемазан-ном кровью комбинезоне с красным пучком ветоши на груди. И прямо с летного поля меня отправили в госпиталь. Там, однако, быстро выяснилось, что ничего страшного нет: осколки от фюзеляжа содрали только кожу. Рану обработали, перевязали, и врач удовлетворенно сказал:

— Будут у тебя шрамы — зарубки на память. А больше, думаю, по нашей части — никаких неприятностей. Летай на здоровье!

Когда возвращался в полк, первым, кого увидел, подходя к нашей самолетной стоянке, оказался, словно нарочно, старший техник эскадрильи по вооружению. Хотя он и не так зло, как можно было ожидать, попенял, что полетел я без разрешения непосредственного начальства, но не преминул вернуться к старой теме:

— Война сама расставляет нас по местам, и перечить ей нельзя. Ты вот на целый день выпал, можно сказать, из строя. Ладно хоть ненадолго, раз на ногах стоишь. А оружейников-то не хватает. Кому от такой ситуации польза? Молчишь?..— Он как-то невесело усмехнулся своим мыслям и, словно взвесив их, ворчливо продолжал:— Все рветесь в воздух, а ведь без труда на земле авиации вообще нет, так-то. Знаешь ли ты, что сам Илью-шин пришел в воздушный флот не с парадного входа, а сперва изрядно поработал в аэродромной команде?! У каждого — свой передний край…

Очень надеялся я, что Бабкин после всего пережитого добьется моего перевода к себе в экипаж, в стрелки. Однако его вернули в гвардейский полк, а там — не возвратился лейтенант с задания. Погиб еще один человек, ставший на войне мне очень близким.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться
2 комментариев на тему “Борьба с немцами в небе над Анапой
  1. А амерские самолёты в качестве иллюстрации использовать — это у школоты, публикующей такие воспоминания реальных участников событий, тренд такой? тупое, б…дь, поколение

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *