Федор Глинка

Глинка
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Год и место рождения 1786, Духовщинский уезд Смоленской губернии, в селе Сутоках. Отец — отставной капитан, мать — урожденная Шаховская.

Награды:

  • 1812 год — Орден св. Владимира 4-й степени и золотая шпага за храбрость;
  • 1813 год — Орден св. Анны 2-й степени и прусский орден за военные заслуги. Баденский орден. Драгоценный перстень от прусского короля получен в чине поручика;
  • 1864 год — Орден св. Станислава 1-й степени в день пятидесятилетия взятия Парижа (19 марта 1864 года);
  • 1872 год — Орден св. Анны 1-й степени за чисто мирные отличия — вновь изданные собственные сочинения.

Итак, кто же все-таки обладатель этих высоких наград — волонтер двенадцатого года, пишущий военный или повоевавший вдоволь литератор? И то, и другое, и третье. Музы не молчали, когда гремели пушки. Слог оттачивался звоном сабель и щемяще низким окриком армейских команд, возвещающих атаку.
О Федоре Глинке вспоминают и сейчас, однако ограничиваясь его декабристским прошлым. Все это так.

Но без двенадцатого года, без литературных увлечений, может быть, и декабризм Федора был бы не так впечатляющ?! Ну что ж, очевидно, следует воспользоваться глинковской «Тройкой» (он написал ее накануне восстания декабристов, в 1824 году, и с тех пор на протяжении полутораста лет она стала народной песней, ее распевали буквально все классы России) и пронестись на ней по торцам и ухабам его судьбы. Сейчас, когда пролетело два столетия со дня рождения этого удивительного человека, что-то донесла до нас память в упругих листах его сочинений, а что-то оказалось укрытым вуалью таинственности, романтическим флером всевозможных догадок.

В середине XIX века Федор — живая история

Прекрасная память, закрепленная слогом, словом, рисунками, междометиями и недомолвками многочисленных встреч… Крайняя застенчивость, усугубленная годами. Стеснялся даже собственного возраста. Когда его спрашивали: «Сколько же вам лет, если в конце XIX вы помните век XVIII?» — отвечал с полуулыбкой: «Бог создал время, а люди выдумали годы».

Годы, первые годы жизни дались Федору с огромным трудом. Был он чрезвычайно болезненным человеком. Впоследствии же очень легко переносил все походы, бессонные ночи, холод, голод и усталость. И прожил почти сто лет. Его чудная память, как тогда говорили, уступала лишь пламенному, неуемному воображению. Фантазии изливались рисунками, таинственными устными рассказами, бешеным галопом по смоленским проселкам и степенными беседами екатерининских солдат в слегка тронутых временем потемкинских мундирах.

Тень Екатерины витала совсем близко. Всего лишь за пять лет до рождения Федора она, самодержица, путешествуя по Белыя Руси, посетила дом его родителей и собственноручно записала старшего его брата Сергея в сухопутный кадетский корпус. А тем временем воображение, усмиренное, будто взнузданный конь, изучением математики, переходит в рассуждение. Итак, кадетский корпус. Выпущен в 1802 году по назначению великого князя Константина Павловича прапорщиком в Апшеронский пехотный полк.

И вот тут-то начинается удивительная история, неожиданные повороты, извивы которой буквально манят, увлекают в равной степени и автора- литератора Глинку, и его читателей на протяжении полутора сотен лет. Не прошло и трех лет — Федор адъютант самого Милорадовича, который командовал отдельной бригадой и участвовал в битве при Аустерлице.

Но уже через год, в 1806 году, Федор неожиданно для всех, а возможно, и для себя самого выходит в отставку. Удаляется в родовое имение. Писать, писать… Однако не тут-то было. В начале 1807 года Глинка — сотенный начальник. Избран дворянством в ополчение. А через несколько лет и новое поручение. Содействовать Обществу истории и древностей российских.

1812 год

Тучи пыли над смоленскими дорогами. Гулкий топот, ржание, сине-красные мундиры. Десятки, сотни тысяч. Бесконечная вереница. Веретено событий. Безостановочная поступь Старой гвардии. Бить, бить барабану!

Новая неожиданность! Письмо по эстафете Федору Глинке — вызов на службу. Подпись — Милорадович. На перекладных, не успев как следует собраться, бросив на произвол судьбы имение Сутоки, мчит на зов генера ла. Та же должность. Тот же полк. Однако карандаш адъютантского аксельбанта записывает не только приказы генерала. Легкие контуры зари совок — людей, мундиров, лошадей, военной амуниции, сценок на бивуаках. Беглая запись того, что не ухватил карандаш. Записки по свежим следам. Они по-хроникерски точны, по-художнически объемны и по-военному кратки. Федор не довольствуется собственным определением и приводит замечание одного из офицеров по поводу ополчения, сотенным начальником которого и был сам Глинка.

Легки и точны силуэты ополченцев. Эдакая объемность не может по явиться по пересказу, пусть самому подробному. Взгляд изнутри — с луки кавалерийского седла. Из-под кивера, слегка примятого косым сабельным ударом. С уровня конских бабок — когда видишь лишь только нетерпеливо переступающие десятки тысяч конских ног.

А на бивуаках, когда времени было поболе, Федор делает уже собственный портрет. Легкий рисунок пером выхватывает из калейдоскопа лиц Федора Глинку. Поворот в три четверти. Шарф на длинной шее. Крутой скат мундирного воротника. Позолота эполет. Задорный, несколько загадочный взгляд очень доброго человека. Об этом портрете, подписанном, кстати, самим Милорадовичем, знали сослуживцы, или, как раньше называли, сослужебники, но он исчез, как исчезало многое и многие. И вот уже спустя десятки лег, когда имя Федора прибавило славы древнему роду смоленских Глинок, портрет, целый и невредимый, всплывает в конце XIX века в гостиной некоей Д. А. Тихменевой, одной из родственниц жены Федора.

Марш, марш, аллюром!

Чуть позади, на полкорпуса коня Милорадовича. Записи долой. В ташку. Снова вскачь. Звон шпор. Храп. Раздутые ноздри. Косящий вбок, назад зрачок конского глаза, навыкате, с сумасшедшинкой. Однако и здесь во время челночных скачек, оторопью, сломя голову, Федор запоминает, зарисовывает в памяти, чтобы, улучив свободную минуту, добавить еще один абзац в будущую книжку «Письма русского офицера». Интересно, что педантичная хронология событий изложена с легкостью увлекательного, почти фантастического рассказа с короткими и блистательными комментариями автора. Причем сделано все это в высшей мере деликатно и тактично. Капля за каплей «Письма» с театра военных действий — двух войн с Наполеоном охватили 1805-1806 и 1812 годы. «Письма» были в итоге адресованы всей России, которая читала их с упоением.

Каждый год отмечен гулким топотом конницы. Огромных конных масс. Одних, быстро редеющих, разметанных по полям Европы французских полуэскадронов, сходящихся, стягивающихся к былой точке отсчета — к Парижу. Других, едва остывших после бешеных конных атак, затяжных рейдов, переформирований, краткого отдыха в поверженной, но не смятен ной столице и марш-марш рысью, аллюром, почти галопом из Парижа к границам Российской империи. Европа казалась необыкновенно тихой. Восходящее и уплывающее за горизонт солнце было непривычно ясным, не скрытым за дымкой пороховых разрывов, сиренево-пепельных дымов от пожаров и стелющейся гари над некогда стройными силуэтами построек.

Глинка

Тридцатилетний Федор, если бы не война — стародавний отставник, переведен в Измайловский полк. А еще и с назначением — состоять при гвардейском штабе. А сверх занятий по службе еще и на прежней любимой стезе — главный редактор «Военного журнала». И вот, словно снег на голову, Федор Николаевич отстранен от военной службы и послан на жительство в Петрозаводск. В год 1826-й. За что же? Был допущен, казалось бы, к тайнам российским, обласкан ушедшим Александром — и вот на тебе?!

Как тогда деликатно выражались по поводу Глинки: «Вследствие прикосновенности к Северному обществу». А если все-таки подробнее… Вот что, например, пишет об этих печальных событиях в журнале «Русский вестник» за 1887 год некто Ольга Н.: «Федор Николаевич Глинка, Михаил Федорович Орлов и Александр Николаевич Муравьев были основателями Масонского общества. Сначала оно называлось «Союз благоденствия Северных рыцарей» и имело целью открытие злоупотреблений, взяточничества, злоупотреблений помещичьей власти, неправды в судах и со общение о них Правительству; но впоследствии общество это уклонилось от прежних целей и начало стремиться к конституции. Федор Николаевич, не разделяя взглядов своих товарищей, отстал от них. Когда же произошел бунт 14 декабря. Федора Николаевича арестовали и, после многократных допросов Комиссии, привели к государю, который долго с ним говорил и, помахав рукой над его головой, сказал: «Глинка, ты совершенно чист, но все-таки тебе надо окончательно «очиститься».

Итак, «чистый» Глинка в ссылке, почему же?

Современники объясняют это тем, что Федор, не разделяя взглядов своих бывших сотоварищей по тайному обществу, не выдал никого из заговорщиков. Но чем же, однако, занят он в местах не столь отдаленных? Оказывается, его огромный опыт, знания, увлечения и азарт пригодились и здесь. Определен советником Олонецкого губернского правления. А как же российская словесность? И тут нет худа без добра. Относительно много свободных часов, дней. Итог интересен. В Санкт-Петербурге в 1830 году появляется его сочинение «Карелия, или Заточение Марфы Ивановны Романовой». С годами Федор оказывается все ближе к столицам. В 1830-1832 годах он уже служит в Твери. Продолжает писать, но переходит на новый жанр. Роман. С известной писательницей Авдотьей Павловной Голенищевой-Кутузовой. Женитьба. Выход в отставку (второй по счету). Переезд в первопрестольную.

Уход Федора от государственных дел произошел в то время, когда он был полон энергии. Ему нет еще и пятидесяти, а он уже генерал. Или, скажем точнее, языком послужного списка: «…уволен от службы с награждением чином» действительного статского советника», то есть, переводя на военный язык, получил чин генерала. Итак, дом на Садовой (тогда еще она полностью оправдывала свое название).

Множество друзей, встречи, вечера, известные всей Москве «понедельники». И неудивительно для Федора Глинки, что его знаменитые «понедельники» продолжаются и после переезда в Санкт-Петербург.

Ампирная строгость каминных часов с холодным, но мечтательным звоном. Отсвет свечей пятиглавого канделябра и его же мятущиеся тени по блестящей крышке черного рояля с золотом мерцающих букв. Легкий запах трубочного дыма и духов. Дремлющий фарфоровый колокольчик для вызова прислуги на краю орехового стола. И вдруг звон голосов оглашает вестибюль, расплескивается по мрамору лестниц.

Где бы ни находился Федор, за ним огромный шлейф друзей

А тем временем в Берлине небольшим тиражом выходит поэма Глинки «Таинственная капля». А в Москве — роман Толстого «Война и мир». Появление на свет этого сочинения взбудоражило память. И Федор, как непосредственный участник и очевидец описываемых сражений 1805-1813 годов, мастерски проиллюстрировал своими живыми устными рассказами многие места романа. Однако где же эти прекрасные рассказы? Они остались лишь в воспоминаниях современников. До нас же дошел лишь отзвук их возможного существования — ведь они, к сожалению, были устными…

Печально, что непосредственный участник событий, и к тому же дивный рассказчик и сочинитель с тонким вкусом, острой наблюдательностью и своеобразным видением остался лишь читателем чужого романа, не создав своего. И если в этом смысле сравнивать Глинку с Толстым, то сравнение было не в пользу последнего. Ведь Толстой воспринимал наполеоновские войны опосредованно, из чужих рук и уст: рассказов, историй, хроник и дневников. Федор же был, как иногда говорят, живой историей. Он мог передать свои собственные чувства и переживания войны, ее тонкости, нюансы, рассказать не только о людях, участвовавших в деле и ставших потом знаменитыми (Федор знал многих генералов, чьи портреты в зале героев войны 1812 года в Зимнем), но написать и даже нарисовать их портреты, передать их разговор, тембр голоса, умение носить шпагу, вскакивать в седло, отдавать приказания и с точностью выполнять их.

Однако когда же успевал Федор быть сразу везде? Уж если энергии ему не занимать, то где же занимал он время? Распорядок дня. Вот он каков. «Вставал в полдень. Ложился поутру. До 5—6 часов был занят письмом и чтением. В 6 выезжал из дому в карете. Заезжал в кондитерскую Миллер-Вейса. Съедал здесь несколько пирожков и выпивал маленькую рюмку водки «Русское добро». Потом читал, сидя в кресле, газету, причем иногда засыпал во время чтения. Затем, сделав небольшую прогулку пешком, возвращался домой. Обедал в 8, в 12 часов ночи ехал в клуб». Но и тут его энергия била ключом.

Сподвижник Федора по Московскому археологическому обществу оставляет нам вот такой портрет «вездесущего»: «У подъезда всех почти собраний видна была его карета; сам он небольшого роста, тщедушный, черноволосый, всегда во фраке и во всех орденах…» Его незримое присутствие будоражит воображение и в Москве, и в селе Кузнецове Тверской губернии, и на Невском, в той его части, что ближе к Синему мосту. А его участие в декабристском движении загадочно и таинственно и по сей день вызывает у нас уйму вопросов и предположений.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *