Григорий Григорьевич Гагарин — волонтер или кавалерист

Григорий Гагарин
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Саночки с завидной быстротой скользили по Невскому. Крутая спина Николая на козлах мешала разглядывать постромки и лоснящиеся под сеткой крупы лошадей. Комья кофейного снега били в нередок, как бы замыкая стук бойких копыт по обледенелым державным торцам. Изредка, отрывая удивленно-изучающий взгляд от проскальзывающих фасадов домов, встречных экипажей и лиц, лиц, лиц на мелькающих лентах тротуаров, мальчик украдкой посматривал на сумрачное лицо отца.

Отец сумрачно рассматривал широкую спину кучера и размышлял о возможно скором отъезде за границу. Трудно было привыкнуть к новому, 14-му году. Казалось бы, еще совсем недавно бородинские дымы мешали разглядеть Европу, и вот теперь, через год после двухсотлетия династии, русская армия на подступах к Парижу. Перед лицом Молодая гвардия, и среди них совсем еще дети в не по росту больших и потому кажущихся мешковатыми красно-синих мундирах. Во французских стремительных каскетках. С ружьями наперевес. Последние защитники парижских предместий.

Вот и манеж

Сани остановились. Выездной Петр почти неслышно соскальзывает с запяток и легко отстегивает с одного края медвежью полость. Отец будто ощупывает кончиком сапога наледь у обочины и в еле дующую секунду, быстро и решительно распрямляясь, встает во весь рост. Расправляет шинель, подтягивает перчатки и, сделав почти незаметный знак кучеру, быстро скрывается за дубово-стеклянной массивной дверью. Николай, лениво перебирая вожжи, будто некоторое время раздумывает, а потом как-то неожиданно для самого себя цокает языком, издает глухо горловое: «Пшел-э!» И еще следом разудалое «й-иэх-ма!..»

Мальчика везут домой. Медвежья полость слегка опадает на том месте, где только что сидел отец, но продолжает сохранять его тепло и легкий, въевшийся в шкуру запах трубочного табака. Езда в санках, без отца они неслись еще быстрее, слегка укачивала. К мягкому постуку копыт маленький Григорий давно привык, глаза слипались от теплого, совсем не петербургского солнца. И если бы не медового цвета башлык из настоящей верблюжьей шерсти, так щекотавший шею, мальчик бы тотчас уснул.

Но не станем лукавить

Разве можно было хоть на минуту прикрыть глаза, если все чаще и чаще при подъезде к Зимнему и попутно, и навстречу попадались верхоконные. В короткой кавалькаде можно было заметить штаб-офицеров лейб-гвардии Егерского полка и Минского пехотного. Оба в черных киверах с репейками и в красивых синевато-зеленых мундирах под эполетами. Подергивалась при езде, постукивала об орленые пуговицы медь нагрудных знаков. Приподымались от ветерка золото-красные края чепраков и чушек.

Пройдет всего лишь десять лет, и сын российского дипломата Григория Ивановича Гагарина, к тому времени уже отрок, станет с тихой грустью вспоминать гулкий рокот парадных барабанов, неожиданно, вдруг всплеснувшийся многоразовым накатом дроби. 48 ротных барабанщиков лейб- гвардии Семеновского полка выбивали марши: «по караулам», «под знамя» и «честь». С неимоверной быстротой пронеслись в воздухе палочки, и вот уже немели спины барабанов от непрекращающихся ударов. Слегка покачивались в синем небе высоченные бело-красные султаны, и мятущиеся репейки на киверах старались увильнуть прочь будто от очередного удара.

Кажется, парадокс, но русский язык для Гагарина так и остался камнем преткновения до конца дней. Выражать себя ему было легче на итальянском и французском, которые в его устах оставались безукоризненны. Был, например, случай, когда парижане приняли его за итальянца с чисто римским диалектом. И может быть, те далекие годы раннего детства в России воспринимает он теперь, с римских холмов, как жизнь за границей… Да и было ли у Григория Ивановича, его отца, это дивное имение Карачарово в Московской губернии на берегу Волги?

И вот уже воспоминаниями увлечен, подхвачен, а было ли, не было — не столь и важно… Оставался, казалось бы, единственный выход — общение, и желательно более частое, с русским зарубежьем. Труда это не составляло — люди к нему, Гагарину-старшему, тянулись. Отец был широкообразован, занимался литературой, да и сам немного писал, любил искусства и знал в них толк. А дом Григория Ивановича уже давно был одним из центров русской художественной жизни за рубежом. Здесь встречались живописцы, скульпторы, архитекторы. Некоторые из них были старыми знакомыми еще по Петербургу. Там, в доме отца, на гостей, которыми были полны залы, посматривали со стен картины Сильвестра Щедрина, Федора Матвеева, Карла Брюллова, Федора Бруни, Петра Басина и Александра Венецианова.

И как-то раз на одном из таких российских вечеров Григорий Гагарин, тогда еще в милом отроческом возрасте, знакомится с Карлом Брюлловым. И что особенно их сблизило, как оказалось потом, — это семейный праздник. Родители задумали ознаменовать его представлением русской комедии.

Жизнь Гагариных была проникнута каким-то волшебством

От бесед взрослеющего Григория с отцом, от мечтаний в его отсутствие, легких, похожих на разливы акварели, от соседства тысяч книг с мерцающей позолотой тиснений в драгоценном и хрупком полумраке зала, от карт Италии разных веков, ото всей этой каббалистики латинских имен и геральдики Апеннинского полуострова жизнь приобретала какую-то удивительную легкость. Почти колдовскую. Так и хотелось тронуться в путь.

И уже много позже, в Петербурге, на Кавказе, посреди гор и выстрелов, Григорий Григорьевич, желая как-то приободрить себя, вспоминал в мелочах ту итальянско-российскую обстановку в рабочем кабинете отца. Необыкновенно милую, но вместе с тем тревожную, загадочную и до конца неосознанную. Здесь между акварельными миниатюрами в темно-фиолетовых бархатных рамках висел портрет матери. Легкое, почти прозрачное платье струилось наискось к нижнему краю картины. Рама была достаточно темной и узкой, со скругленными углами, отливающими еле различимым матовым блеском истинно дорогой вещи.

Чтобы представить, насколько сильно было влияние Карла Павловича Брюллова на подростка, следует вспомнить, что к этому времени мастерство худож ника достигает необычайного взлета. Еще в 1821 году молодой «академик» получает золотую медаль и право на заграничное пансионерство. И вот центром зарубежного пребывания награжденного становится Италия. Здесь он пишет сцены из народной жизни римлян, копирует «Афинскую школу» Рафаэля. А если забежать немного вперед, то увидим и «Последний день Помпеи». Огромное полотно было заказано художнику известнейшим русским промышленником Демидовым.

Известность приходит к Карлу именно здесь. И именно отсюда, из Италии, начинается завоевание им России. Ну не парадокс ли?! А будущие блестящие рисунки его — Гагарина-младшего… Даже трудно себе представить, что музыкальные акварели князя могли бы и не появиться, если б не встреча с Карлом, с его бравурной кистью. Сам выйдя из Академии, Карл старается как можно скорее отойти от нее. И если стиль Академии (бывали, как видите, и исключения) еще и был хоть как-то оправдан в холодно-величавом Петербурге, то Италии, этой пленительной южной стране с трехтысячелетним Римом он был явно не по душе.

И вот Карл легко, чисто по-приятельски воспитывает в Гагарине и эту отзывчивость к красоте природы, и интерес к бытовым сценам, и удиви тельную наблюдательность. Что же оказалось? Все эти «уличные уроки» дали в итоге несравненно больше так и не состоявшихся академических штудий. А так ли нужна была «ледовитая правильность рисунка», если, копируя классику по гипсам, слепкам с натуры, мы и постигали лишь эти слепки, внешний облик Древнего Рима, не касаясь, не затрагивая его душу и не находя отзвука в собственной?

И уже много позже в России Гагарин с большой теплотой вспоминал: «Он посвящал меня в тайны колорита, объяснял мне то, что я видел, не понимая, что я чувствовал, не отдавая себе отчета… урок Брюллова был для меня как бы откровением — с тех пор я понял, что в прелестях природы скрывается не только интерес непосредственного наслаждения, но и интерес разума».

Воды Тибра уносят годы

Посол Италинский — этот красивый, с лицом римского патриция старик заменен другим. С моста Понте-Молле бросается женщина. Ее гибель связывают с какой-то непонятной историей в жизни Карла. От него отходят. Но ведь надо как-то помочь в этом затруднительном положении. И вот, уезжая за город, Гагарины берут с собой и Брюллова.

Григорий Гагарин

Постепенно Карл начинает приходить в себя, печальное происшествие забывается. Теперь Гагарин-младший — вечный спутник. Следом тянутся этюдные ящики, складные стулья и уйма новых впечатлений. Среди огромных зонтичных листьев, окаймляющих реку, вдруг вырастает удивительно красивый водопад. Тонкой белой пеной поток устремляется со скалы на мелкий речной песок. Разгуливая по нему босиком, приятели населяют это место нимфами и пастухами Теокрита. Карл посвящает в тайны колорита, учит рисовать замысловатой формы листья (сделать портрет листа — занятие, кстати, не из легких). И вдруг неподалеку от старой кузницы они замечают встроенную в узловатый ствол дуба маленькую фигурку мадонны.

Видя его ежедневно, начинаешь задумываться — так кто же все-таки Брюллов? Только ли живописец, а может, поэт, зоолог или географ? А кто молодой Гагарин, получивший столь широкое образование, в том числе и по живописи? Но определение почему-то подхвачено разветрием мнений. Художник-дилетант. Волонтер от живописи. Так ли это? И только ли пребывание в стенах академии делает человека профессионалом?..

Проходит время по европейским часам

Вот однажды 29-летний дипломат оказывается на родине, откуда выехал еще ребенком. И немудрено, что после столь долгого отсутствия он воспринимает Россию как заграницу и, еще не освоив как следует свой родной язык, отправляется солдатом на Кавказ.

Походы. Схватки. Дробь копыт, умноженная горным эхом. Сожженные мосты Чиркея. Обходные маневры. Одинокий отряд русских всадников, рыскающий наметом у Миатлов. что ниже Чиркея. Свист пуль и леденящий душу гортанный клич близ аварского аула. Но и здесь, как прежде, в посольских коридорах, два Гагарина. Один — военный. Другой — художник. Пули — не для него. Полное безразличие, совсем как Т. Гершельт — немецкий солдат-академик.

Однажды Григорий настолько увлекся зрелищем схватки, что не заметил, как отступили русские войска. И вот боковым зрением, чисто случайно видит бегущего на него горца. Не торопясь складывает альбом и берется за оружие. Император узнает об этом случае и воспринимает по-своему: «Стыдно такому молодцу не носить военный мундир!»

Ну что ж, обстоятельства превыше нас. И добровольцу, волонтеру приходится надевать офицерский мундир.  Вице-президент Академии, волонтер от живописи, как же это могло произойти? — сетовала профессура. Армию же это нисколько не удивило. Ведь в послужной список нельзя было втиснуть тот, его собственный гагаринский взгляд на крепость Темир-Хан-Пуру.

В самом начале XX века в одном из фешенебельных книжных магазинов Парижа можно было увидеть необыкновенное издание. Это был крупный фолиант с темно-зеленым переплетом и черным матерчатым каптало, оттененный скромной, но элегантной надписью по-русски и по-французски: «Князь Гр. Гр. Гагаринъ. Рисунки и наброски с натуры». А чуть ниже: «Prince Gregoire Gagarine dessins et croquis d’apres nature». Этот альбом рисунков князя появился и в Петербурге, через 9 лет после его кончины. Кем же он, Григорий Григорьевич Гагарин, этот удивительный человек, был дипломатом, художником, военным, ученым, архитектором, путешественником? Во всем он был профессионалом, оставаясь при всем этом волонтером.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *