Гусар-девица Александров

Дурова
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Первая колыбель? Седло. Первые детские игрушки и забавы? Оловянные солдатики. Строевой конь. Оружие и полковая музыка. Первая одежда — военная. Синий чекмень на крючках. Первая поездка? Верхом на лошади. Почему же так происходит? Спартанское воспитание? Отнюдь нет. Мать ждала сына. Произошла на свет дочь. Крупная и крикливая. Во время похода, измученная криками ребенка, мать выбрасывает его из окна кареты. Этот ребенок — Надежда Дурова. Сильный удар. Девочка исходит кровью. Однако остается жива. Гусары поднимают ребенка. Отдают подскакавшему отцу — ротмистру, командиру эскадрона.

Отныне воспитатели — исключительно мужчины

Ротмистр-отец и правофланговый гусар — нянька Ахметов. Надежда до безумия любит лошадей. Требует пистолет. Кричит, бегая по детской: «Эскадрон! Направо заезжай! С места марш-марш!»

Однако, прежде чем рассказать о ее, вернее «его», военном мундире, надетом раз и навсегда, осадим полкового коня и оглянемся. Отец Надежды — Андрей Дуров. Его предки родом из Польши. Носили фамилию Туровских. Еще при царе Алексее Михайловиче Туровские (смоленско-полоцкие шляхтичи) переселены в Уфимские земли. Хотят быть как все. Не желают казаться чужими среди боярских служивых людей. Меняют фамилию Туровских на Туровых. Туровы, Туровы. На слух звучат как Дуровы. Таковыми и остаются.

Век XVIII

Листаю пожелтевшие древние акты. Дуровы в списке русских дворянских родов. Матушка Надежды тоже из обрусевших поляков: Александровича — подкомория, казначея Лубенского повета, и супруги — урожденной Огренович.

Однако пора и ногу в стремя. Недаром ведь Надежде отцом подарено гусарское седло с красным вальтрапом, а на стене висит гусарская сабля в ножнах.

Казачий полковник нехотя разрешает «сыну помещика Александру Васильевичу Дурову» стать в строй первой сотни Атаманского полка. Это ее, прошу прощения, его первый и отнюдь не последний полк. Однако как проследить путь рядового (или, как тогда называли, товарища) Александрова? По портретам. Красноречивые уста портретов девицы-кавалериста расскажут о форме по форме мундиров. О званиях. Заслугах. Орденах. И, к сожалению, о стареющем лице ветерана. Грозный штаб-ротмистр ведь женщина. Обаятельная даже в старости.

Первый портрет скорее словесный, легендарный. Синий казацкий чекмень плотно охватывает тонкую юношескую фигуру. Широкие суконные шаровары с лампасами заправлены в сапожки. Высокие, со шпорами. Азартные, с сумасшедшинкой глаза посматривают из-под огромной мохнатой казачьей шапки. Бьется на ветру алая рубаха. Старинной работы сабля. Отделана серебром. Подарок деду за Измаил. От Суворова. Под портретом, пусть даже словесным, подпись — товарищ Соколов. Имя-отчество — Александр Васильевич (наверное, в память о Рымникском генералиссимусе).

Дурова

Следующий портрет Соколова уже в форме унтер-офицера Коннопольского уланского полка. Портрет во весь рост. У плетня задумчиво стоит молоденький, с почти детским лицом чистосердечный унтер. Красивая шапка с высоченной граненой тульей на манер польских конфедераток. Сверху свешивается щегольский шнур с кисточкой. Брюки заправлены в сапоги, а лампасы продолжают тянуться вниз снаружи по голенищу. Мундир достается товарищу Соколову не сразу. Сначала пляски на вербунке, мимо которого проходит стороной стеснительный Соколов. Да и зачем же менять казачий мундир на уланский! Отговоры ротмистра Казимирского. Настойчивость Соколова. Ежедневное, до одури, ученье: на плацу, в конюшне, в сборне. Маршировать, рубиться, стрелять, владеть пикою, седлать, расседлывать, вьючить и чистить лошадь. И наконец после всего этого приказ: обмундировать.

И снова запела полковая труба

Разноцветные флюгера играют с ветром. Трепещут, пощелкивают в голубом небе. Яркий малиновый цвет коннопольских шапок устилает склоны темно-зеленых холмов. Они похожи на огромные цветки, мятущиеся под порывами военных ветров.

Оскаленный черноусый рот вахмистра разражается жестоким криком: «Мунштучь!.. Садись!» И в следующую минуту раздается гулкий топот бегущих к лошадям уланов. Заиграли кони, удила грызут, Чуют, что гусаров удалых везут, Чуют, что недаром гром гремит с утра, Чуют, что гусарам в бой идти пора…

Итак, еще один портрет. Александр Васильевич Соколов. Он же Дуров. Он же корнет Мариупольского гусарского полка Александр Андреевич Александров. Год 1810-й. Почему же такие перемены и в форме, и в звании? Оказывается, слухи о кавалерист-девице доходят до Петербурга. До ушей Александра. Назначается аудиенция. Серый силуэт каменного величия. Пробор флигель-адъютанта.

Безукоризненный, как «першпектива» Невского. Дворцовая лестница, укутанная чем-то красным. Караульная. Дежурные офицеры. Залы. Наборный паркет. Зеркала. Лица. Лица. Множество лиц. Мундиры боевые, придворные. Лиловые гиганты-негры. Медленно распахиваются огромные двери. Вдали у стола зеленый мундир лейб-гвардии и белые лосины.

Какова же кавалерист-девица в гусарской форме?

Грудь белого гусарского мундира, ментик сплошь залиты золотом шитья. Струи аксель бантов. Углы обшлагов с виньетками узоров. И все тот же непосредственный, непомутненный, сердечный взгляд. Лишь с ноткой тонкой, тихой печали. Темный, в лентах. Высокий султан — как пушечный шомпол. Шнуры и кисти. Кисти и шнуры. И лишь некоторые изменения — белизна Георгия в петлице и чин гусарского корнета.

гусар-девица

Однако военные баталии продолжаются. Следуют годы. Меняются полки. И все тот же неистовый Александров уже скачет в строю Литовского уланского полка. На портрете 1811 года он все так же молод и стремителен. На нем ладный синий колет с малиновыми отворотами. Фигурный эполет и мишура аксельбантов, точно бусы падающая от правого плеча.

И еще один портрет. На фоне «лесных зарослей» стоит лукавый поручик все того же уланского Литовского полка. Он в просторной серой николаевской шинели. Ромб бобрового воротника. Пелерина. На груди Георгий. Отныне ординарец самого князя Смоленского — Михаила Илларионовича. Все так же обаятельна и вольна в движениях.

Однако галерея портретов на том не кончается. На месте бугристого, в разводах ватмана широкая, просторная надпись — Александров. А над ней портрет. Казакин. Орден Георгия на ленте и милый взгляд с тихой грустью. Кто же автор? Великий Брюллов. Гравюра на стали. Летят годы. Все так же стройна улан-девица Александров, или, как ее зовут поляки, улан-панна.

Пушкин при встрече стремительно целует маленькую смуглую руку. Дурова в замешательстве отступает. Отдергивает руку. «Ах, боже мой, я так давно отвык от этого», — говорит она, покраснев и сердясь на себя за неловкий оборот.

Итак, все ли портреты, все ли мундиры в гардеробе штаб-ротмистра? Мундиры все. Литовского уланского полка последний. А портреты? Их множество. Когда-то, в начале XX века, многие из них украшали музей уланского Литовского полка. Среди них был и загадочный бронзовый бюст поручика Александрова. Его принес в дар полку автор — русский генеральный консул на острове Мальта полковник Сакс.

Ну а как же линия самих Дуровых? Пресеклась на мятежном штаб- ротмистре, оставившем о себе светлые воспоминания, портреты, целый гардероб военных мундиров, но не потомство? Нет, у Дуровой был сын. Были племянники, братья. Была и любовь к животным. Династия Дуровых существует. Однако же редко кто знает, что всемирно известные дрессировщики Дуровы — прямые потомки знаменитой прабабки Александрова.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *