Как люди не боялись жить в районах боевых действий во время Войны

ноябрь 41
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

На передовой мы наблюдали движение противни ка по дороге между деревнями Ново-Паново и Старо-Паново (одиночные машины, группы солдат, мотоциклисты).

В близлежащих окопах противника изредка мелькали каски расхаживающих немцев. Они перебегали из траншеи в траншею. По ним я выпустил несколько пуль из снайперской винтовки. Интересно, что при стрельбе не чувствуешь никаких сентиментальных переживаний: стреляешь, как в тире по неживым целям. В этот день фашисты дважды обстреливали нас из минометов. Оба раза нам приходилось лезть в землю: летели осколки, мерзлая глина, нас обдавало дымом и воздушной волной разрыва. В ушах — будто пробки, так их заложило. Целый день свистели пули. Был ранен наш сапер Николаев. Пуля попала в левую сторону шеи и вышла в правую щеку (сквозное ранение). Мы его несли на носилках. Когда остановились на отдых у большого дома (у дороги к больнице Фореля), из темноты вынырнули двое детей — девочка лет десяти и мальчик четырех-пяти лет. Мальчик был без шапки и плакал.

Девочка предлагала ему лезть в зияющее чернотой окно полуразрушенного дома, он боялся лезть, да и не влезть ему без помощи — высота около полутора метров. Мы удивились: куда же он пойдет в разрушенном доме? Девочка настаивала на своем. Тог да один из бойцов поднял мальчика на подоконник и помог ему слезть в темноту. Плач мальчика продолжался: он бродил в темноте минуты три, пока не по слышался голос матери. Плач утих. И в этом разрушенном доме живут люди… Голодная мать и дети!

ноябрь 41

Во втором часу ночи на 19 ноября лейтенант Соколовский сказал мне: «Пойдемте со мной!» Подходя к КП, мы услышали свист мины. Разрыв впереди, чуть в сторону от дороги. Решили идти по левому краю дороги. Только сошли с нее — засвистали вторая, третья мины. Разрывы быстро приближались. Не успели мы укрыться, как нас оглушило взрывной волной, зажужжали осколки. Бегом мы достигли небольшого сарайчика и тут же упали: приближалось шипенье новых мин. Последовало не менее тридцати разрывов — один за другим, на дороге. Наше укрытие колыхалось от взрывов. Казалось, сарайчик вот-вот улетит. Мы лежали за сараем, уткнув носы в землю, и на слух определяли направление разлетающихся осколков. Фашист долго не стреляет: после порции в сорок — пятьдесят мин обычно наступает тишина.

За сараем большой полуразрушенный дом. Когда проходили у стенки дома, услышали шорох. Решили проверить, кто там. Вошли в сени, спросили. Нам ответил женский голос. Пожилая женщина вынесла помои.

— А вы не боитесь здесь жить?
Она ответила вопросом:
— А вы не боитесь?
Сообща согласились, что все — и мы, и она — уже привыкли.
— Все равно, где помирать, лучше уж у своего родного очага,— сказала женщина.
Выйдя на дорогу, мы убедились, что были на волосок от смерти: в тридцати шагах от нас началась сплошная вереница воронок. Снег у дороги и сама до рога чернели копотью. Воздух был пропитан смрадом только что сгоревшего пороха. Не свернули бы с дороги — была бы нам крышка.

Ночь на 19 ноября.
— Борисов, а где же люди?
— Что ж ты, не видишь, да вот, в десяти шагах идут за нами…
Такой разговор произошел между командиром и комиссаром нашего батальона. Командир был прав: в восьми — десяти шагах за нами бесшумно двигались бойцы в белых халатах. Словно привидения… Мы шли на передовую выполнять ответственное задание. Беспрестанно взлетали в воздух осветительные ракеты противника. Изредка звякали пули. Но вот и передний край нашей обороны. Зияющие пасти землянок, блиндажей. Бойницы, ходы сообщений, укрытия.

Нас встретил командир роты, повел в расположение части. Землянки маленькие, тесные, освещение — коптилки, везде душно, накурено, а ноги сковывает холод: нет хороших дверей, тепло не держится, железные печечки дают радость тепла на полчаса, максимум на час.

Тут же у траншей лежат убитые. Не верится, что эти люди только что жили, двигались, смеялись. Еще более не хочется верить, что такими же можем быть завтра и мы. Показать бы эти трупы тем, кто сегодня еще не понял всей жестокости войны, кто не осознал смертельной опасности для нашей Родины, кто еще живет не фронтом, а своими мелочными интересами одиночки-обывателя! Помогая работникам штаба, я на этих днях писал извещения родным об убитых и пропавших без вести. До нашего прихода батальон трижды ходил на выполнение боевых задач и имел большой урон людского со става. Человек двенадцать были награждены орденами и медалями СССР.

В руках у меня пачка писем. «Родной наш, милый папулька, почему ты не пишешь? Мы все о тебе бес покоимся, не знаем, где ты, что с тобой…» Папулька больше не напишет. «Верный воинской присяге, про явив геройство и мужество, убит на подступах к городу Ленина…» Жены и дети ждут весточки. Идут бес покойные письма, пишут командиру батальона: «Умоляю, напишите, что с ним, пусть самое страшное, но хотя бы знать…» У одного из убитых четверо детей, и фамилия вдовы — Одинокова.

Страна переживает большое горе, которое складывается из тысяч и миллионов несчастий и переживаний отдельных людей. Вопрос стоит о жизни и смерти Советской власти, о жизни и смерти государства. Возможно, что и я, свернувшись комочком, застыну в смертельной агонии, и мои дети, и моя жена получат такое же извещение. Смерти я не боюсь, только бы не погибнуть бестолково. …Три партии разведчиков перелезли через бруствер, и вскоре их халаты слились со снегом. Поползли к фашистам — громить огневые точки, выявлять силу оборонительной линии врага. Тишина. Взлетают ракеты, описав дугу, падают, догорая на снегу.

Мы притаились, ждем, когда снова наступит тьма. Вторая ракета, третья. Я поставлен следить за движением групп и докладывать командиру батальона. Сто ять очень холодно, мороз до пятнадцати градусов. Сапоги стучат, как чугунные, руки не держат винтовку. Медленно тянется время. Темно. Время от времени бьют короткие очереди немецких автоматов. Слева вспыхнул огонь, что-то загорелось. Застрекотали автоматы и пулеметы противника. Взвилась сразу целая пачка ракет. Через минуту завизжала мина, вторая, третья… Минут пять стоял грохот, жужжали пули, осколки мин. И снова тишина. Пламя погасло. Справа застучал автомат, перестал, снова застучал, но более настойчиво. Через полтора-два часа мокрые от пота, усталые и грязные лазутчики приползли обратно.

20 ноября. Сегодняшний день жизни нашего батальона омрачился гибелью трех разведчиков. Так же, как мы вчера, сегодня пошли новые две группы с той же задачей: выявить огневые точки врага, разведать его оборонительную линию, нанести возможный урон, если удастся — захватить «языка». Но в этом месте — почти с берега Финского залива — подход к врагу очень труден. Снова заговорили пулеметы и минометы. Выполнить задачу не удалось. Убиты: сержант Мете ля, веселый двадцатидвухлетний юноша, украинец, певун, очень энергичный и подвижный; Сугаков-Касановец, награжденный орденом Красного Знамени, немного суровый, но хороший товарищ, и Вырыпаев — этого я знаю слабо. Сугаков на одном из собраний говорил о том, что фашисты убили его брата, ранили жену, убили дядю,— клялся отомстить. Ребята говорят, что умер он в страшных мучениях — тяжело раненный, он загорелся: одна из пуль попала в бутылку с горючим, которая была у него в кармане. Вспыхнул факелом…

Помочь не было возможности — не поднять головы. Да и этот огонь не потушить! Днем я был в «Союзпечати». Там узнал еще ряд печальных новостей. Две бомбы попали в Почтамт. В городе — голод. Дают по 125 граммов хлеба. Мария Васильевна Демина спросила меня, нет ли в кармане хлеба или сухаря. «Пухну,— говорит,— от недоедания». У нее дочь больная и внучка. Свой и без того скудный паек старается передать им, а сама действительно плоха.

Печален и Ленинград. Лица у всех бледные. Большие разрушения на улице Гоголя. Многие граждане носят в петлицах круглые плоские стекляшки лимонного цвета — так называемые «светлячки» — светятся в темноте (наверное, фосфорные).

Обратный путь от Нарвских ворот я прошел под обстрелом — то слева, то справа рвались снаряды.
Наша действительность непрерывно овевается дыханием смерти. Сегодня, например, я узнал о гибели сапера Николаева. Больше всего мне жаль нашего боевого разведчика Метелю. За неделю до его смерти я был в его группе на передовой. Любовался Метелей, думал: этот человек далеко пойдет, будет со временем боевой командир. Глядя на его бравый вид, карие живые глаза, румяные щеки, лицо, дышащее молодостью, трудно было предположить, что через несколько дней его не будет в живых.

Разведка боем 28 ноября. В ночь на 28-е наш батальон проводил крупную ночную операцию — разведку боем. Район разведки — Финский залив, бухта у завода пишущих машинок.

План разведки: основному ядру завязать бой с противником, а выделенной группе захвата зайти с фланга, подобраться к фашистским окопам и, воспользовавшись суматохой, взять «языка». Если выделенная группа подвергнется обстрелу противника, ядро должно поддержать группу пулеметным огнем, отвлекая противника и обеспечивая отход группы. Я выявил желание идти с группой захвата (пленного).

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *