Как вести себя в немецком плену

Девятаев Михаил Петрович

Тридцатые годы нашего века… Годы строительных пятилеток, освоения Дальнего Севера, покорения небесных просторов. Всю страну облетел крылатый призыв: «Комсомолец, на самолет!» Помню, как молодые журналисты военно-физкультурного отдела «Комсомольской правды», писавшие об авиации, считали своим долгом освоить в нерабочее время профессию учлета, если не военного летчика. Тогдашний секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев не только призывал с трибуны молодежь заниматься парашютным спортом — одним из первых работников аппарата ЦК он прыгнул с парашютом.

Над глухим мордовским селом Торбеево не летали самолеты, их видели только старшие братья Миши Девятаева, ранее его призванные в армию. Шесть братьев Девятаевых получили воинские специальности пехотных командиров, артиллеристов, водителей боевых машин. Миша, самый младший в роду, тринадцатый, впервые увидев близко стальную птицу, твердо решил стать летчиком.

Оренбургское военно-авиационное училище, куда Михаил Девятаев попал, окончив речной техникум, воспитало много знаменитых воздушных бойцов, асов, как их стали называть после Испании. «Истребитель ищет боя, а не уклоняется от него» — эти гордые слова, которыми начинался боевой устав истребительной авиации, казались Девятаеву строчками стихов.

«Истребитель ищет боя…» — повторял молодой летчик, барражируя солнечным июльским днем сорок первого года над Могилевом, где стоял его авиационный полк. Армады фашистских бомбардировщиков шли с запада, нашим истребителям приходилось делать по пять-шесть боевых вылетов в день, порой летчики не покидали своих кабин, пока заправляли их машины. Первые победы. И первые горькие потери друзей. Боевой орден Красного Знамени на груди Девятаева — точно такой, какие он видел у героев гражданской и Испании, Халхин-Гола и финской кампании.

Под Москвой, во время перехвата воздушных налетчиков, самолет Девятаева был подбит, летчик — ранен. Не долечившись, он совершил первый свой «побег» — из госпиталя в родную часть, которой командовал Владимир Бобров.

Второе ранение в воздушном бою, на этот раз тяжелое. Выписывая Девятаева, медицинская комиссия категорически запретила ему летать на истребителях. Уступая настойчивым просьбам летчика, не мыслившего жизни вне авиации, его допустили на тихоходный У-2. Истребители называли их «кукурузниками», а немцы и вовсе «рус-фанер».

Девятаев вместе с товарищами по эскадрилье по ночам «обрабатывал» вражеские тылы, вывозил раненых партизан на Большую землю. Нелегкий, опасный труд.

Лето 1944 года. Советские части прорвали сильно укрепленную оборону противника в районе Львова. Действия наземных войск прикрывались с воздуха истребителями знаменитого авиационного соединения Покрышкина. Узнав, что одной из покрышкинских эскадрилий командует Владимир Бобров, Девятаев разыскал его, добился перевода в истребительный полк.

Эскадрилья Боброва быстро миновала линию фронта. Наперехват краснозвездных самолетов устремились «мессершмитты» и «фокке-вульфы». У врага — запас высоты и большая численность. Но у воздушных бойцов Покрышкина свой девиз: не считать противника, а сбивать его! Комэск Бобров принял неравный бой.

самолеты вов

— Иду в атаку! — передал он по радио ведомому. — Прикрой!

Следуя за командиром, Михаил видел, как задымил, стал клевать носом подбитый Бобровым «фокке-вульф». Новая атака, на этот раз подбит «мессер». Но зашедшего сзади стервятника Девятаев, видно, проглядел. Пулеметная очередь прошила фюзеляж истребителя, обожгла огнем левое плечо пилота. Кабину заволокло дымом, дышать стало нечем, подбитая машина не слушалась управления.

— Прыгай, прыгай, Миша! — приказывает командир, видя безнадежное положение своего ведомого.

Раненый летчик не помнил, как покинул горящую машину; руки сработали автоматически. Во время приземления подвернулась нога, но о вывихе узнал он позднее: был без сознания.

Девятаев очнулся в полуразрушенной землянке, куда его, бесчувственного, приволокли гитлеровцы. Товарищи по плену помогли ему встать, когда раненых под конвоем погнали куда-то дальше. Немецкий врач перевязал летчику плечо. Тут же Девятаев за то, что недостаточно быстро выполнил команду, поданную на чужом языке, был зверски избит фашистским офицером. Все это могло показаться кошмарным сном, если бы от ударов по щекам не полопалась обожженная кожа, если бы не ныло простреленное плечо и не отдавало нестерпимой болью в колене.

В глубокой известковой яме, куда раненых поместили на ночь, Девятаев узнал, что его товарищи по несчастью тоже летчики. Майор Вандышев, бывший командир эскадрильи штурмовиков, вправил Михаилу вывих. От дружеского участия стало легче на душе.

На допросе ответ первый же вопрос о национальности повергает фашистов в удивление. У немца удивленно поднимаются брови. Черт знает что такое! Какой-то дикарь, мордвин (и что за нация такая? Где она размещается на карте бескрайней России?). На вопрос о боевых вылетах летчик отвечает просто: сбил девять самолетов, из них — три бомбардировщика. Зато на вопросы о боевых задачах полка, о плане наступательной операции, сигналах радиосвязи Девятаев ничего не может ответить. Он младший офицер, в такие дела его никто не посвящал. «Не знает» он командира соединения Покрышкина: в удостоверении личности, которое лежит перед немцем, нет пометки о переводе Девятаева в истребительный полк. И пленный твердо стоит на своем, несмотря на брань и угрозу расстрела.

Подполковник, не выдержав, приказывает увести «дурака мордвина», пусть им займутся разведывательные органы.

Главную свою задачу «не очень умный человек», Михаил, выполнил: ничего не сказал. Хотя, припоминая теперь первую свою очную ставку с врагом, Михаил Петрович досадливо крякает: таким тупицей прикинулся на допросе — самому тошно было!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *