Корреспондент на войне — рассказ от первого лица

корреспондент на войне вов

Будьте осмотрительны, — грубовато предупредил меня полковник Бияков, — не суйтесь куда не следует. На переднем крае шутки не шутят.

Да, там шуток не шутят, в этом я убедился, едва покинув КП дивизии. В одиночку, по двое и по трое, подсобляя друг другу, ковыляют навстречу раненые. Пятна крови проступают сквозь белые бинты. У молодого солдатика замотаны обе кисти рук. Прижимая к груди, он несет их с такой осторожностью, будто хрупкую вазу, которую боится разбить. Просит закурить. Нетерпеливо смотрит, пока я скручиваю толстую цигарку. Ловит ее пересохшими, растрескавшимися губами. Выпуская дым из побелевших от натуги ноздрей, говорит хрипло:

— Вишь куда угораздило. Миной, понимаешь. Как случилось, сам черт не поймет. Только собрался повоевать, и на тебе…

Пытается улыбнуться. Но вместо улыбки измученное лицо его передергивает гримаса страдания.

Передний край! Последняя черта нашей земли, дальше которой, в двухстах-трехстах метрах, фашисты. Передний край, куда я попал впервые в жизни, обозначен дренажной канавой, уходящей в мелкий ольшаник. Раньше по канаве отводилась вода с торфоразработок. Теперь она служит окопом, прикрытым со стороны противника глыбами слежалого торфа. Сыро, мерзопакостно в канаве. Вода по щиколотку. Ни сесть, ни прилечь, а все ж окоп — защита. Рубеж, за который немцы дважды пытались перешагнуть и дважды, с уроном, откатывались назад.

Сейчас они ведут методичный огонь из всех видов оружия. Наша пехота задиристо отвечает. Треск вдоль канавы такой, будто свежие сучья горят на жарком костре. Солидно грохочут полковые пушки, скрытые в ольшанике. Сварливо, почти без умолку тараторят пулеметы.

Стараюсь не обращать внимания, а слух, помимо воли, ловит обольщающее, замирающее, роковое пение неприятельских пуль. Огонь противника крепчает, и звуки пролетающих пуль странным образом напоминают теперь то пересвист степных сусликов, то птичье щелканье, то резкий звук крыльев ласточек, рассекающих вечерний воздух.

Командный пункт полка оказался в зоне ружейно-пулеметного огня. Надо бы передвинуть его в глубь обороны, но майор Юсупов не торопится:

— Собьем немцев с их позиций, и, глядишь, спокойней станет. А то, что пули посвистывают, на то и война.

Выслушав по телефону доклады батальонов, возвращается к прерванному разговору:

— Свистнула пуля, значит, мимо. Значит, не твоя. Свою и не услышишь. Пуля проворней любой птицы. Она быстрее звука.

Утешительно, а внутренне поеживаешься, когда мимо уха свись да свись. Друг мой довоенных лет самое простое дело совершал не иначе, как с риском для жизни. Потрясает двумя билетами в кино и вопит радостно:

— Вот, гляди, на второй сеанс. Картина, я тебе скажу, шедевр, потрясающий боевик, каких еще не было в нашем городе. Достал с риском для жизни.

Вспоминаю об этом сейчас и усмехаюсь в бороду. Стараюсь держать себя в руках, не вжимать голову в плечи. Быть по возможности естественным, словно и в самом деле заправский вояка.

Фатализм печоринского склада? Отнюдь. Я далек от бравировки, пренебрежения опасностью. Просто человеческое достоинство не позволяет кланяться фрицам. Перед собой и перед солдатами стыдно. И стыд этот сильней порой инстинкта самосохранения. Щебечут, верещат, пощелкивают вражеские пули. Тебя ломает и гнет, нервы гудят, как телеграфные провода, а ты, выражая на лице олимпийское спокойствие, неторопливо разговариваешь с теми, кто, может быть, так же, как и ты, не спокоен в душе.

Газетчику, каждодневно свидетельствующему о геройстве, о доблести бойцов, и самому следует хоть в малой мере обладать воинскими качествами. Негоже на виду у солдат праздновать труса. «Самый постыдный вид жалости — это жалость к себе», говорили древние. Неловко и унизительно жалеть себя там, где никто себя не жалеет.

С деланно-беспечным видом прилегаю у минометного расчета. Усердно щелкаю «ФЭДом». С повышенным интересом приглядываюсь к спорым, виртуозным действиям минометчиков. Остро завидую их душевному спокойствию. Будто нет никакой войны. Будто есть только обыкновенная, будничная работа. Один подтаскивает лотки с минами. Другой мину за миной подает первому номеру. А тот, почти не глядя, деловито опускает их в огнедышащее жерло. С резким, каким-то поросячьим визгом мина, оставляя шлейф сгоревшего заряда, по крутой траектории несется в стан врага. Падает почти отвесно. Видно, как поднимается там фонтан земли, огня и черного дыма.

Работает артиллерия по всему фронту полка. После короткой артподготовки наступает момент атаки. Летит по цепи команда:

— Вперед!

Пехота выплескивается из дренажной канавы. Кажется, будто сильный ветер дует солдатам навстречу. Пехота борется с его напором, шаг за шагом преодолевая земное притяжение.

— Вперед! За Родину! За Сталина!

Картина атаки меняется ежесекундно. Нарастает азарт. Закипает злость. Дерзкая отвага. Солдаты движутся бойчей. Стреляют на ходу. Возникшее на правом фланге «у-р-р-а!» перекатывается на левый фланг. В движении, в действиях, в голосе — русская, размашистая, неудержимая удаль. Напор, против которого не выстаивает ни один неприятель.

Убит старший политрук Николаев, недавно прибывший из осажденного Ленинграда. Инженер с завода имени Козицкого, он отличался той особой «ленинградскостью», которая свойственна всем коренным жителям города на Неве. Простой, общительный, тактичный, великодушный, он сразу пришелся по душе бойцам и командирам. Высоко развито было в нем чувство чести.

— Самое ценное в человеке, — рассуждал старший политрук, — его жизнь. Однако есть такие понятия, переступив которые жизнь твоя становится презренной. И не только в глазах людей, но, что невыносимей во сто крат, в своих собственных глазах.

корреспондент с фотоаппаратом на войне вов

Вместе со своим подразделением Николаев первым ворвался во вражеские укрепления. Отбил все контратаки и прочно закрепился на новом рубеже. Пуля угодила ему в правый висок, когда бой, по существу, уже затих.

Николаев — первая жертва, случившаяся при мне. Душа кричит и корчится. Не верит случившемуся. Мы же собирались вместе писать статью о политработе в стрелковой роте в дни наступления.

В пятистах метрах от того места, где смертью храбрых пал старший политрук, роют могилу. Со стенок узкой ямы сочится рыжая вода. Майор Юсупов в туго подпоясанной и перекрещенной портупеями набрякшей шинели обращается к солдатам. Простуженный голос его хрипит и прерывается.

В черных глазах с опухшими веками воспаленный блеск. Он говорит о том, что старший политрук Николаев исполнил присягу свою как настоящий солдат, верный защитник осажденного Ленинграда. Человек чести, он и погиб с честью и славой. Будучи не военным, Николаев геройски сражался с врагом, ратным примером своим, беспримерной доблестью показывал своим подчиненным примеры небывалой решительности и полного презрения к смерти. «Одним глядением крепостей не возьмешь», — любил повторять он слова Суворова. Только в атаке, только в наступлении заключается победа. И мы, живые, будем помнить его девиз. Будем всегда высоко чтить его светлую память.

Голос командира полка возвысился и окреп:

— Кровь за кровь, — проговорил он твердо, — смерть за смерть! Никакой пощады подлому врагу!

Осторожно, на солдатских поясах, опустили Николаева в могилу. Командир полка снял фуражку, бросил первый ком земли. Медленно взвел курок нагана:

— Воздадим последнюю воинскую почесть нашему боевому товарищу троекратными залпами в сторону врага.

Негромкий треск выстрелов растворился в сыром осеннем воздухе. Через несколько минут вырос влажный холмик могилы с каской Николаева наверху. Потрясающе просто промелькнула и погасла человеческая жизнь. Многообещающая, творческая жизнь. Николаеву едва исполнилось двадцать пять лет. У него была такая интересная инженерная работа. Работа, которую ему так и не пришлось завершить. Злой ветер войны шевельнул страницей раскрытой книги бытия. Дохнул могильным холодом и унесся в космическую беспредельность.

— Где умершие? — спрашивал Сенека.

И сам отвечал со скорбью:

— Там же, где и нерожденные.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *