«Ленинградская» гипертония

блокада
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

В начале лета 1942 года сотрудники Научно-исследовательского института глазных болезней стали выявлять необычно большее число заболеваний ретинитом — воспалением сетчатой оболочки глаза. Директор института специально пришел ко мне в горздрав, чтобы обратить на это внимание. Когда я спросил, чем объясняют окулисты неожиданную аномалию, он откровенно развел руками — Не понимаем!

После такого ответа ничего другого не оставалось, как привлечь к изучению новой проблемы группу различных специалистов. И они установили, что причиной ретинитов является гипертония.

Оказалось, уровень гипертонии не только высок, но и в разных районах города различен. Больше всего страдали от гипертонии жители районов, близких к фронту, подвергавшихся наиболее частым обстрелам, — Кировского, Московского… Причиной возникновения и широкого распространения гипертонии было непрекращающееся ощущение смертельной опасности. Это новая форма заболевания и вошла в медицинскую литературу как «ленинградская» гипертония.

Таким образом, устрашающее влияние войны на гражданское население, на нервную систему проявлялось в повышении артериального давления. И только. Я бы назвал это сугубо медицинским свидетельством мужества ленинградцев. От фронта их отделяли не реки, не моря, не мощные укрепрайоны, а несколько километров простреливаемой суши. Постоянное напряжение не могло не сказаться, но острых психозов не было.

Казалось бы, что ж здесь такого. Через почти шесть десятилетий, да еще людям, не знающим войны, может быть, трудно увидеть крепость духа в скромном факте отсутствия острых психозов. Но нам тогда так не казалось, у нас было с чем сравнивать.

Однажды меня пригласили к председателю горисполкома для участия в пресс-конференции. Смольный (горисполком тогда находился там) — одно из немногих зданий, где было относительно тепло и имелось электрическое освещение, лишь уходящие вдаль коридоры утопали в полутьме. В кабинете кроме председателя находились его заместители и секретарь. Через несколько минут вошли два английских журналиста.

Насколько мне известно, это были первые иностранные гости в осажденном Ленинграде. Следовало отдать им должное: сообщение с Большой землей осуществлялось в ту пору только по воздуху, где еще хозяйничали «мессершмитты». Я обратил внимание сколь непритязательно были одеты заграничные корреспонденты. Их мятые костюмы неопределенного цвета выглядели довольно странно.

Как стало понятным из последующих встреч с прибывавшими в Ленинград иностранцами, это считалось своего рода актом вежливости. Потом я уже не удивлялся, видя, как скромно одеты члены палаты лордов, составившие парламентскую делегацию во время визита в Ленинград. Помнится, на официальном приеме идеолог английских лейбористов Гарольд Ласки щеголял выразительной заплатой на брюках, как раз на том месте, на котором принято сидеть.

блокада

Председатель горисполкома сделал обширный и очень откровенный доклад о положении дел на Ленинградском фронте с момента его образования до начала осады города, обрисовал существующую военную обстановку. Его рассказ произвел тяжелое впечатление. На несколько минут воцарилась тишина. Наконец ее нарушил один из журналистов (оба они хорошо владели русским), обратившись с вопросом ко мне:

— Скажите, доктор, будут ли жизнеспособны ленинградцы, которые останутся в живых после блокады?
— Несомненно, — ответил я.

— Как живет население Ленинграда в условиях блокады? — спросил второй корреспондент.

— Трудно, — сказал я. — Очень трудно. Народ голодает. Нет топлива. Нет света. Прибавьте к этому беспрерывные обстрелы вражеской артиллерии, авианалеты и Вам станет ясно, каковы условия жизни населения города. Они предельно трудны.

Посыпались еще вопросы, но мне не понравился их тон. Зарубежные журналисты, как показалось, настойчиво подталкивали меня к мрачным, пессимистическим ответам. И я, не выдержав, сказал: — Ленинградцам сейчас тяжело, но ведь и жителям Лондона трудно приходится от воздушных налетов противника.

Это вызвало явное раздражение моих собеседников.

— Как Вы можете сравнивать, — возмутились они один голос, — ведь Лондон не осажден?!
— Верно, — согласился я, — вас от противника отделяет водная преграда шириной в несколько десятков километров — Ла-Манш. Нас — всего несколько километров суши. Если мы сейчас поедем на автомашине в сторону фронта, то через пятнадцать минут услышим автоматную стрельбу. И все же я утверждаю, что лондонцы не легче, чем мы, если, разумеется, исключить наши бытовые беды, переносят условия войны.

Вновь корреспонденты срываются с места и значительно громче, нежели принято в спокойной беседе, требуют доказательств, подтверждающих мою уверенность в тяжелом положении населения Лондона. Вижу, и председатель исполкома несколько смущен возникшим спором — пресс-конференция приобрела явно непредвиденный характер.

Но деваться некуда, даю доказательства: — По данным вашей же печати, в Лондоне наблюдается очень много психозов, вызванных не голодом, не холодом, не тяжкими бытовыми условиями, а налетами вражеской авиации. А в Ленинграде острых психозов почти нет.

— И Вы смажете это доказать?

— Нет ничего проще. Сегодня утром (было уже далеко за полночь) мы с вами поедем в психиатрические больницы, и вы сами убедитесь, посмотрев там журналы поступления больных.

Уже куда более спокойным тоном англичане попросили меня пояснить причины этого явления. Я не был готов к ответу и скорее размышлял вслух, чем излагал какую-либо теорию.

Я рассказал о том, что с самого начала войны во всех парках, садах, скверах, на площадях города велось активное обучение невоеннообязанных военному делу. Если сейчас проехать по улицам города, повсюду, от окраин до центра, видна готовность к обороне — бойницы в домах и заборах, доты на перекрестках, противотанковые сооружения, пулеметы, а то и пушки торчат из бойниц. Фашисты знают, что даже прорвав линию фронта, им пришлась бы драться за каждую улицу, каждый дом, каждый метр ленинградской земли. И мы это знаем. Каждый из нас 7 защитник Ленинграда.

— Вы, конечно, понимаете, — сказал я, — что в случае вражеского штурма мне вряд ли придется с оружием в руках защищать Ленинград. Как у руководителя медицинской службы города у меня совсем другие обязанности. Но тем не менее и я обучен стрельбе из винтовки, автомата, пулемета, умею бросать гранаты и делать многое другое, полезное на войне. Словом, я такой же воин, как все способные держать оружие ленинградцы. Мы спокойны от сознания, что сможем постоять за себя. Вероятно, этой уверенности у населения Лондона нет. Таково мое объяснение. Можете ли вы предложить другое?

Английские журналисты, очевидно, не усомнились в справедливости моих доводов. Во всяком случае в психиатрические больницы они не поехали.

Вспоминая ту ночную пресс-конференцию в Смольном, думаю: был ли я до конца правдив в своем утверждении об отсутствии в Ленинграде острых психозов? Действительно, в сводках, приходивших ко мне каждую декаду, не отмечалось поступление таких больных. Однако, ретроспективно осмысливая этот вопрос, я понимаю, что такие больные должны были быть. Но не только в связи с устрашающим влиянием войны.

К войне гражданское население быстро привыкло. Даже свист пролетающих снарядов мало кого пугал. «Свистит — значит, пролетел, значит, бояться нечего», — спокойно рассуждали привычные уже ко всему ленинградцы. Во время налетов вражеской авиации милиционерам приходилось с трудом заставлять жителей города уйти с улицы в убежище.

Но, повторяю, нарушения психики должны были быть. Однако по иным, чем в том же Лондоне, причинам, — на почве голода. Структурные и функциональные изменения в человеческом организме тем резче выражены, чем дольше длится голодание. При этом сначала уменьшаются жировые запасы организма, затем объем мышц и других тканей, желудочно-кишечного тракта, сердца, печени, эндокринных желез и нервной системы.

Нарушается высшая нервная деятельность. Если эти нарушения не доходили до стадии психозов, то лишь потому, что не успевали дойти — их опережала смерть от дистрофии.

Но ощущая себя необходимыми защитниками города, ленинградцы черпали в этом свои силы, преодолевая и естественный страх, и голод.

Запомнилось посещение Кировского завода. Расположенный в непосредственной близости от фронта, он очень часто обстреливался фашистами. Я был поражен, когда увидел, в каких условиях работали люди. В стенах зияли пробитые снарядами дыры, сквозь которые свободно мог пролезть человек. Температура в цехах не выше, чем на улице. Рабочие — по преимуществу женщины и пожилые мужчины — в толстых одеялах, неповоротливые до одеревенелости.

Я видел много дистрофиков, во всех стадиях болезни, вплоть до момента гибели от истощения. Однако они лежали в больницах, специальных стационарах, у себя дома в постели. Тут же дистрофики работали. Работали сосредоточенно, молча.

В цехе, куда я пришел, работницы обтачивали болванки для артиллерийских снарядов и переносили их в ящики. Запавшие глаза людей глядели, казалось, прямо в душу. Истонченная, землистого цвета кожа обтягивала лица.

Самое поразительное, что любой из этих рабочих мог без всяких затруднений получить больничный лист, и, уйдя домой, получать ту же зарплату, продовольственную карточку. Но эти люди жили сознанием своей необходимости родному городу, Родине. Они не жалели себя. Но и Родина давала им все, что могла.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *