На Большую землю

На большую землю
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

1 сентября 1939 г. Началась студенческая жизнь на историческом факультете Ленинградского педагогического института ила Покровского (Малая Посадская, 26). Организовали комсомольскую школу медсестер военного времени. Поступила. Занимались 5 раз в неделю с 4 до 9 часов вечера. Совмещать с учебой было трудно, но интересно.

Октябрь 1939г. — 1 марта 1940 г советско-финляндская война. В больнице им. И.И. Мечникова развернули госпиталь. Нас позвали туда на практику. Работали ежедневно под руководством палатных сестер.

Апрель 1940 г. Нас взяли на военный учет, выдали мобилизационные предписания. На узеньком малиновом листочке бумаги было напечатано: «…B случае объявления войны и получении Вами своевременно повестки о мобилизации, явиться по адресу: Конюшенная площадь, 1. Стало тревожно на душе, повеяло новой войной, близкой и неизбежной.

22 июня 1941 г. В 12 часов мы стояли на углу у репродуктора. Когда я вижу эту сцену, многократно повторенную в фильмах, мне кажется, что вижу и себя в толпе.

Повестку о мобилизации я получила уже 23-го: «…Явиться 25 июня…» и т.д. На призывной пункт меня провожал Толя Лапшов, однокурсник-истфаковец, с которым я дружила с первых студенческих дней. Получила направление медсестрой в эвакогоспиталь N 2011 — улица Скороходова, 14, здание школы, в которое в 1844 г. был переведен из Царского Села Пушкинский лицей. Помещение уже было освобождено от школьного имущества. Мужчины- санитары помогали нам, девушкам, мыть полы, окна, стены, расставлять кровати.

Тут же подвозили медицинское оборудование, постельные принадлежности, под руководством врачей разворачивали операционные, перевязочные, рентгеновские кабинеты. Меня направили в приемный покой. Вместе со мной работали девушки из Текстильного института — Мира Колотова и Нина — фамилию не помню. Старшей медсестрой приемного покоя была Мария Яковлевна Нутис — женщина среднего возраста, изящная, хрупкая. Она стала для нас терпеливой наставницей, добрым советчиком и другом. Мы искренне разделяли ее душевные муки и боль: с первых дней войны на передовой был ее 18-летний сын, от которого она не имела никаких вестей. Начальником приемного покоя стал хирург, проф. Зараковский.

3 июля 1941 г. После речи Сталина начало формироваться народное ополчение. Толя Лапшов, вступивший в него добровольцем, уговорил меня с ним зарегистрироваться. 7 июля совпали наши увольнительные, и мы пошли в ЗАГС.

В начале июля видела, как прощались матери с детьми лет 5-7, которых сажали в автобус, чтобы вывезти из города. Стояла, оцепенев от душевной боли. Впоследствии, в тифозном бреду, много раз видела эту сцену.
В эти же дни мы начали принимать раненых, которых привозили с передовой. Широкие двери бывшего физкультурного зала, в котором разместили приемный покой, выходили прямо во двор, у них останавливались машины. В первые дни мы укладывали раненых на носилки и тут же проводили первичную обработку. Вскоре мест для носилок стало мало, да и носилок не хватало. Мы устлали пол толстым слоем соломы, покрыли брезентом, простынями, и дело пошло быстрее.

На большую землю

Врачи осматривали красноармейцев, давали нам указания, мы снимали грязные бинты, нередко со вшами и червями, уносили раненых наверх, где купали, переодевали, делали уколы, перевязки, отправляли в палаты. В экстренных случаях делали уколы внизу, на соломе. Всех обрабатывали жидким мылом «К» от вшивости.

Жили мы в казарме, оборудованной в особнячке во дворе госпиталя. Работали посменно по 12 часов. В «нерабочие» часы часто помогали дежурным сестрам, дежурили на чердаке или на крыше сбрасывая зажигалки. Во время тревоги относили раненых в просторные подвалы госпиталя.

Тревоги были по несколько раз в день. Мы изнемогали от усталости. Раненые, нередко совсем молоденькие парни, обычно очень терпеливые в приемном покое и при перевязках, во время тревог чувствуя себя беспомощными, нервничали, просили поскорее унести их в бомбоубежище. Другие же, измученные болями, в сложных гипсах и лангетах, не разрешали подходить с носилками к кровати. А мы, две сестры (мужчин-санитаров не хватало), должны были быстро снести всех с четвертого этажа на первый, после отбоя — снова в палату.

В середине августа наш госпиталь было решено эвакуировать в тыл. Доехали до Финляндского вокзала, погрузились в эшелон. Простояли около двух суток и вернулись на прежнее место. Кольцо блокады уже замыкалось.

После 8 сентября — первого авианалета на город — бомбежки стали постоянными. Остро начало чувствоваться недоедание. В госпитале мы питались в столовой три раза в день, но рацион катастрофически уменьшался, мы получали по 250 граммов хлеба и по 75 грамм сухарей. Сухари были отличные, из довоенного черного хлеба, а хлеб — блокадный, суррогатный.

Работали при фонарях «летучая мышь», даже операции и перевязки шли при них.

В ноябре я заболела, отказали ноги, не могла стоять, двигать.  Проф. Зараковский внимательно осмотрел меня и сказал: «Ты молодая, это пройдет. Полежи дня 3-4, ноги отдохнут. А ты знаешь, Пая, что будешь матерью?» — «Знаю», призналась я. В середине декабря меня и Миру Колотову послали отбирать раненых на «сортировке», куда их привозили с передовой. Мы должны были взять «своих» по профилю госпиталя. Разбирая большую пачку медицинских карточек, увидела: Лапшов Анатолий Николаевич. Себе не поверила, руки дрожат, читаю дальше: «1920 г.рождения уроженец…». Диагноз — «осколочное ранение правой стопы». Для нашего госпиталя диагноз слабоват, у нас были более тяжелые ранения конечностей, головы. Я позвонила начальнику госпиталя проф. Мильштейну с просьбой взять Толю к нам. Он не только разрешил, но прислал свою легковую машину. Мы с Мирой загрузили полную санитарную машину «своими» ранеными и втроем с Толей уехали в госпиталь на легковой. В госпитале я тут же начала обрабатывать вновь прибывших, было очень много тяжелых, а Толю санитары отнесли в палату на 4-й этаж. До самого утра я не могла оторваться от работы и навестить его.

Оказывается, ранения средней тяжести доставляли персоналу отделения больше хлопот, чем тяжелые. Толя чуть не умер от инъекции противостолбнячной сыворотки: сердце едва работало, пульс угасал, начались отеки всего тела. Он был без сознания. Никто еще не знал, что у него идиосинкразия к этой сыворотке. Потом это явление стали отмечать в медкартах у всех солдат. Всю ночь боролись за его жизнь. Утром врач сказала, что теперь уже нет опасности, дня через два острые явления пройдут, а ногу будут лечить, ступня уже в гипсе.

Через два дня меня вызвали к начальнику госпиталя. Он уже знал о моем состоянии, говорил со мной тепло, по-отечески «Пая, выслушайте меня, решать будете сами. Начала действовать дорога через Ладогу. Нужен сопровождающий медицинский персонал без возвращения на фронт по состоянию здоровья. Могу откомандировать Вас в распоряжение резерва фронта. Это — реальная возможность спасти будущего ребенка. Если через полтора-два месяца Вас демобилизуют, в условиях блокады Вы обречены». Я попросила сутки на решение, посоветовалась с Толей. Он твердо решил: «Никаких сомнений, вылетай». Мы с ним простились и., встретились в Саратове 20 марта 1944 г., когда нашему сыну Боре было два года.

В резерве фронта формировали группы медицинского персонала для эвакуации раненых через Ладогу. Раненых привозили после тяжелых ранений нижних конечностей — в гипсах, лангетах, сложных повязках. Каждому из улетавших выдали сухой паек. Двое суток провели в землянках, ждали сигнала, стали замерзать. Но вот взвилась ракета, к землянкам подъехали санитарные машины. Выносили беспомощные обрубки, безногих, скорченных от голода и холода людей, а потом забрасывали их костыли и вещи. Самолеты стояли с заведенными моторами, готовые взлететь. В воздухе нас — девять «Дугласов» — сопровождали шесть истребителей. В пути обстреливали, и летчики все время резко бросали самолет вверх и вниз А мои подопечные беспомощно перекатывались по полу.

Ломались гипсы и лангеты, кровоточили раны сквозь бинты, многих тошнило. Я ползала среди них (29 раненых и одна я), успокаивала, помогала, оттирала озябших. Наконец, приземлились на станции Хвойная. Пока разгружали раненых, я видела, как в освободившиеся самолеты загружали замороженные мясные туши, круги масла и сыра, консервы, муку, сахар… А летчику прямо к кабине подвезли тележку с ужином, съев который он сразу же полетел обратно в Ленинград. (Пая Менделевна Каган)

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *