Никогда не простим

В июле 1942 года
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Рассказ работницы Ростовской кожгалантерейной фабрики Нонны Губаревой.

Сейчас мне 21 год, но я уже испытала много горя и страданий. Никогда не забуду ужасные дни, проведенные на немецкой каторге, где меня лишили имени, свободы и где я чувствовала себя бесправной рабыней, обреченной на унизительный, подневольный труд.

В июле 1942 года нас—60 ростовских юношей и девушек — немецко-фашистские разбойники бросили в небольшой товарный вагон, в котором раньше перевозили свиней, и повезли далеко на чужбину. В вагоне было грязно, тесно и темно. Двери и люки были наглухо заколочены. Забившись в уголок вагона, я тихо рыдала. Сердце мое тревожно билось и предвещало что-то плохое. На одной из станций, где нас выпустили немного подышать воздухом, поезд внезапно тронулся, и я не успела во время сесть в вагон. Немец резиновой плеткой стеганул меня по ногам, а потом по лицу. Острая боль пронзила меня, слезы залили глаза. «Вот,—подумала я,—начинается».

В городе Перемышле всех нас осмотрела «комиссия». Немцы заставили всех девушек раздеться догола и, цинично ухмыляясь, долго разглядывали нас, точно мы были не люди, а скот.

Потом нас снова погрузили в вагоны и повезли дальше. Поезд шел почти безостановочно. Кормили нас в дороге ужасно. Пищу нашу составляли то гнилые помидоры, то хлеб из свеклы или гнилой картошки, то, просто, ничем не разбавленная вода.

После долгого пути мы, наконец, приехали в город .. Мюльгаузен. Кругом нас были чужие, злые люди. В лагере, который назывался «черные бараки», мне дали тряпочку с клеймом каторжника «ОСТ» и повели на фабрику работать. Эта фабрика находилась среди густого леса и была тщательно замаскирована. Она выпускала части к снарядам. За каждую провинность нас били толстыми резиновыми дубинками. Били за все — за то, что опоздаешь на работу; за усталость; за то, что позабудешь поздороваться с немецким надсмотрщиком; за то, что невесело посмотришь на немецкую фрау.

Особенно свирепствовал толстый рыжий немец по фамилии Геовальгем. Это был настоящий зверь. Он избивал девушек до потери ими сознания.

Спали мы в деревянных бараках, на голом полу. Как только забрезжит рассвет, нас поднимали ударами резиновых дубинок, давали чашку кофейной бурды, 100 граммов хлеба из брюквы и, как стадо, под охраной гнали на фабрику, которая находилась в двух километрах.

В июле 1942 года

Так тянулись кошмарные дни нашей неволи. Немцы не считали нас за людей. Мы все, юноши и девушки, были еще подростки, а нас заставляли работать как взрослых, по 12—13 часов в сутки. Ни одной минуты отдыха нам не разрешалось, а тех, кто не выполнял нормы, заставляли работать еще два часа. Поздно вечером конвоируемые той же охраной, мы, босые, уставшие, еле добирались до бараков; валились с ног и заливались горькими слезами.

Вскоре голод и тяжелый труд у многих из нас подорвали здоровье. Начались эпидемии. Мы делали все возможное, чтобы работать как можно медленнее и больше вредить проклятым немцам. Гитлеровцы жестоко расправлялись с нами. Однажды немцы заметили, как я портила оборудование, и меня арестовало гестапо. Я долго сидела в берлинской тюрьме на Александрплаце. С ужасом вспоминаю сейчас о том, что делали немцы в этой тюрьме с советскими людьми. В небольшой камере нас находилось 75 человек. Буквально, негде было яблоку упасть. На дворе стояла жара и, чтобы усилить наши страдания, немцы включили паровое отопление. Это был настоящий ад. Я искала каждую щелочку в полу, чтобы припасть к ней губами и дышать воздухом.

Потом меня, вместе с группой других девушек, под конвоем перевели в северную часть Берлина, в громадный концлагерь, который назывался «Равенбрюк». Только 35 дней провела я в его застенках, но на всю жизнь останется он у меня в памяти.

Помню, перед нами раскрылись узкие, массивные ворота. Громадный двор спелыми кварталами бараков был обнесен высокой кирпичной стеной. Поверх стены и вдоль нее тянулось несколько рядов колючей проволоки, через которую был пропущен электрический ток высокого напряжения. По углам возвышались нечто вроде средневековых башен; на них были установлены мощные прожекторы, которыми ночью освещалась вся территория лагеря. По вечерам во двор выпускали целую стаю злых собак.

В «Равенбрюке» содержались только те, кто вызывал у немцев подозрение в саботаже, в агитации против фашизма. Нас—русских девушек — всех постригли под машинку, отняли платья, а вместо них выдали полосатую арестантскую одежду. На правой стороне груди у нас был прикреплен «винкель»—треугольник из красной материи, цвет которой означал, что мы не только рабы, но и политические преступники, а громадная черная буква «Р» на «винкеле» поясняла, что мы русские. Ниже был прикреплен номер.

Теперь я уже не была человеком, а стала рабом за номером 35507.

Немногие выдерживали жестокий лагерный режим. Недалеко от «Равенбрюка» на юг и запад тянулись болота, леса. Три четверти года здесь стоял смрадный запах; в воздухе носились миллиарды комаров. В этих лесах и болотах нас заставляли корчевать пни, возить на себе песок и засыпать топи. В дождь и зной мы работали по 12 часов в сутки, а тот, кто не выполнял нормы, жестоко наказывался фашистскими извергами.

Во дворе лагеря были устроены специальные «бункеры» — карцеры-подвалы. Здесь содержались те. кто, обессилев, не мог работать. Из «бункера» узники уже не возвращались. Тысячи людей умирали от голода и побоев. Их трупы убирали только раз в неделю, по воскресеньям; складывали на телеги, отвозили в лагерный крематорий и там сжигали. В этот день воздух был всегда наполнен запахом горелого человеческого мяса. Были случаи, когда немцы сжигали в печах живых людей.

Круглые сутки в лагере слышались раздирающие крики советских людей, избиваемых резиновыми плетями.

Многие из невольников, доведенные до отчаяния, кончали жизнь самоубийством. Я помню, как однажды ночью из нашего барака сбежала советская девушка. Она бросилась на провода высокого напряжения, протянутые у лагерной стены, и сгорела. Фашисты долго не убирали ее обуглившийся труп. Со всеми, кто проявлял хотя бы малейшее неповиновение, немецкие садисты расправлялись жестоко. Они впрыскивали этим непокорным людям яд, и человек, извиваясь в судорогах, погибал мучительной смертью.

Немецкие врачи искусственно прививали нам туберкулез и другие тяжелые болезни, подливали в кофейную бурду яд. от которого советские люди медленно умирали.

Через некоторое время меня, в числе других, перевели работать на авиационный завод «Хейнкель», расположенный вблизи Ростока. Здесь надзирателями были немецкие фрау. Они подгоняли нас окриками и ударами. За каждый малейший проступок били по лицу, обливали холодной водой. Пощечина следовала за пощечиной. Если смена плохо работала, ее выгоняли на мрачную площадь и, шел ли дождь или снег, был ли мороз, заставляли стоять под открытым небом по два-три часа. Так случалось не раз…

Уже возвратившись из фашистской каторги в освобожденный Ростов, я узнала, что несколько моих писем, в которых я описывала свою жизнь в немецкой неволе, прорвались через рогатки фашистской цензуры, были получены моими родными в Ростове и затем частично приводились Министром иностранных дел СССР тов. В. М. Молотовым в известной всему миру исторической ноте от 11 мая 1943 года. Я была счастлива, узнав, что мои письма явились грозным обвинительным документом против преступного германского правительства, против озверелых главарей фашизма, насильственно угонявших в рабство сотни тысяч советских юношей и девушек и обрекавших их на поругание и бесчестие, на тяжкий подневольный труд.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *