Один из боев за Днепр

Один из боев за Днепр

Четыре часа неравного ночного боя, грохота взрывов, стрельбы, крика и стонов…

Четыре часа жестокого боя за крохотный выступ родной днепровской земли, названный плацдармом…

Это время казалось Лапушкину скоротечным, когда удавалось отбить очередную контратаку гитлеровцев, и целой жизнью и даже вечностью, когда в темноте и дыме враг напирал несокрушимой волной и от его остервенелого огня невозможно было укрыться. Особенно томительно и долго тянулись секунды затишья, когда убитые перед траншеей казались притаившимися к прыжку и когда гитлеровцы расплывчатыми силуэтами мелькали за редкими кустами, готовясь к новому броску. Потом был сам бросок, и противник, уже в который раз, опять откатывался под пулеметным огнем Симакова и Волгина, под автоматными очередями чудом еще остававшихся в живых бойцов Лапушкина.

Не успевали оседать одни земляные фонтаны, как рядом с ними возникали новые; не успевала откатиться одна волна контратакующих, как ее уже подкрепляла следующая…

Вот Филипп слышит, как немцы, откатившись в кусты, в низинку, о чем-то переговариваются. Ясно, готовятся к очередной попытке сбить советских солдат. Симаков и Волгин, находясь на флангах подковообразного выступа, у самых обрывов, ногами ссовывают вниз камни, создают шум: авось клюнут фашисты, подумают, что это подкрепление к нашим прибывает.

Но помощи все не было, и Лапушкин то и дело оглядывался: «Когда же? Скоро ли?..»

В ожидании подкрепления

Ночная темнота уже начала сменяться предутренней туманной серостью. Кое-где яснее и четче, чем прежде, просматривались берега. Открытая полоса перед бойцами была усеяна вражескими трупами. По ослабевшей силе и плотности огня защитников плацдарма гвардии сержант мог безошибочно судить о драматическом положении дел во взводе.

Сам он сидел в каменистой расщелине, присыпанной землей. Тупая боль в левом боку и ниже, по всей ноге, не давала забыть о ране, которую некогда было не то что обработать, но даже мало-мальски забинтовать. Справа командир взвода различал пулеметчика Симакова, недалеко от него, чуть впереди,— нанайца, фамилию которого Филипп не успел запомнить (солдат прибыл во взвод перед самым форсированием Днепра), но знал, что этот новичок — таежный охотник, обстрелянный фронтовик, прошедший войну с самого начала. Слева на покатом прибрежье горбился Саша Волгин, его боевой друг. Лапушкин свистнул и показал ему руку с загнутым большим пальцем: «Нас осталось четверо». В ответ Волгин приподнял диск с патронами: «Последний…»

Взрывы рвали берег и бурлили воду. Пыль, дым и гарь застилали окопы и траншеи, было непроницаемо темно и душно. Вспыхивал и гас свет ракет. Мельтешили огненные строки автоматных очередей. Лапушкин увидел, как прямо против него вырос темный силуэт человека и в его руках задрожал, забился в лихорадке автомат. Визгливо запели над головой пули. Потом, будто уколовшись о его, Филиппову, короткую очередь, фигура гитлеровца надломилась и упала, едва не дотянувшись простертой рукой с автоматом до камня, скрывавшего Лапушкина.

Бойко затарахтел «Дегтярев». Его огонь подкосил бегущих по краю обрыва. Там раздались крики и стоны. Вылазку фашистов слева Волгин отбил последними патронами… Командир взвода, сменив диск у автомата, повернул голову направо и увидел полузасыпанного в траншее нанайца. Тот, склонив голову, смотрел безжизненными глазами в сторону командира. Рядом лежал автомат без диска. В руке таежный охотник держал нож…

«Прощай, друг!» — мысленно попрощался Лапушкин и в неистовой злобе бросил одну за другой гранаты за каменный валун, из-за которого доносились автоматные очереди.

За время непрерывного четырехчасового боя гвардии сержант как бы окаменел в своей расщелине. Мокрый и присыпанный землей, он казался бесформенной глыбой. Раненое бедро онемело, стало нечувствительным, нога сделалась непослушной, будто чужой. Он повел взглядом налево направо, отыскивая товарищей. Вот они, всего двое: Симаков за пулеметом и Саша Волгин с автоматом. Впереди враг. Несломленный, ярый враг.

Скупо, расчетливо ударил Симаков из своего «дегтяря» и вдруг, неестественно рванувшись, словно привстал над пулеметом, взмахом руки сбил каску и повалился па спину, неловко подвернув ноги.

— Саша, к пулемету! — крикнул Лапушкин, сам не в силах сдвинуться с места.

Этот крик гвардии сержанта как будто подхлестнул гитлеровцев: из-за кустов зарокотали крупнокалиберные пулеметы, раздались голоса:

— Русс, сдавайс!
— Сейчас, сейчас, тороплюсь…— ухмыльнулся Филипп, направляя автомат в сторону голосов.

Ожил пулемет Симакова — сюда подоспел Волгин. Да только считанные секунды «жить» этому пулемету: сейчас кончатся патроны…

А тут вновь ударили минометы противника.

Последняя пуля

Вражеские пули и осколки, рикошетируя, засыпали Лапушкина каменистой крошкой, землей и пылью. Искали, нащупывали. Все ближе… Резко и больно ударило в руку у самого плеча, потом в бедро, в то самое, раненное… Филипп дернулся, поник к земле.

Сколько был в забытьи — не знал, только почувствовал, как кто-то трясет его, да так сильно, что тело пронзило нестерпимой болью. Филипп тяжело открыл глаза, приподнял голову.

— Командир, командир! Патроны кончились! — кричал Волгин, продолжая тормошить.— Отходить надо!
— Отходить?! — с трудом выдавил из себя Лапушкин. — Такого приказа я не получал. А патроны… Патронов кругом много.— И слабым кивком указал в сторону вражеских трупов.
— Понял, командир! Патроны будут. «Займем!» .

Волгин положил на колени Лапушкину последнюю гранату и уполз.

— Ты их бей, Сашок! Пока живой — бей… — еле слышным голосом напутствовал его Филипп.

Гитлеровцы между тем стали перебегать по открытому месту у острого излома берега, заходили с фланга и продолжали кричать:

— Русс, сдавайс!

Сколько их было, Лапушкин уже не мог видеть, в глазах мелькало и туманилось. Они бежали и слева, и справа, и прямо на него. Вот-вот навалятся, живым возьмут… «Не бывать этому!»

Один из боев за ДнепрОдной правой, здоровой рукой Филипп вскинул автомат, дал очередь, с ужасом ожидая, что вот сейчас кончатся патроны. Двое с криком взмахнули руками, словно их кто в спину толкнул, и, хватая ртом воздух, упали так близко, что гвардии сержант невольно подался назад. От его коротких, в два-три патрона, очередей упали еще несколько фашистов. Потом заметил, как по самой кромке обрыва, пригибаясь, бежала группа солдат. Филипп нажал на спуск, но автомат молчал. Отложил его, дотянулся до немецкого, зажатого в руке убитого, едва вырвал. Дал очередь, свалил одного или двух с кручи, остальные залегли. Но те, кому удалось проскочить, с разбегу набросились на Волгина, и Лапушкин успел заметить, как все они сцепившимся клубком полетели вниз, на узкую песчаную полоску…

Минометный и пулеметный обстрел внезапно прекратился. Стала оседать пыль, туманом застелилась по земле. Гвардии сержант взял последнюю гранату, гранату Волгина, рванул зубами чеку, подержал секунду-другую и бросил. Взрыв повалил двух бежавших на него солдат, остальные упали, затаились. И тут же снова заговорили вражеские пулеметы, зацокали о камни пули. Лапушкин пригнулся — следил за противником в щель между камней. В этот момент он вспомнил про патрон в нагрудном кармане. Он положил его вчера, набивая автоматные диски. Лишним оказался.

«Это же мой! Случайный, но мой, с «моей» личной пулей».

Отбросив опустошенный немецкий автомат, он взял свой и вставил патрон в патронник.

«Приберегу,— решил про себя Филипп.— А сейчас бы дотянуться до автоматов убитых».

Но ни встать, ни проползти гвардии сержанту…

Одна рука действует, все тело — неподвижно. Увидел, как из воронки перед поникшим, побитым осколками и пулями кустом, совсем рядом, торчат головы двух солдат в касках. О чем-то договариваются. Один из гитлеровцев, пряча голову за расщепленный пень, пальцем показывал на него, Филиппа, другой, небритый, длиннолицый, это Лапушкин хорошо видел, стал целиться в межкаменную щель, в которую наблюдал гвардии сержант.

«В лицо целится. Нет, не в лицо, а прямо в глаз. Черт с ним, пусть в глаз. Будь у меня патроны… Стоп! Есть же один. «Свой». Впрочем, почему «свой»? Этот патрон для врага предназначен, вот и пусть получает. А для меня у фашистов еще не отлита пуля…»

Подумав так, Филипп мгновенно вставил автомат в щель, поймал на мушку длиннолицего, щетинистого, нажал на спуск. Ответная очередь раздалась почти одновременно. Жгуче резануло плечо. Из руки Лапушкина выскользнул автомат. Гвардии сержант затуманенным взглядом увидел, как вражеский солдат, резко приподнявшись на руках, замертво ткнулся лицом в землю. Собрав последние силы, Филипп достал из-за голенища нож.

«Всажу первому…»

И тут же стал терять сознание. Однако успел уловить, как слева и позади него, нарастая, неслось и гремело протяжное, всеобъемлющее «ура», которого так боялись немцы во времена Второй мировой войны.

3 комментариев на тему “Один из боев за Днепр
  1. Не пишите больше. Пожалуйтса. Своей «замполитской» писаниной вы только оскорбляете память наших дедов.
    Почитайте книги Артема Драбкина. Например «Я дрался на Т-34». И Вы все поймете. Надеюсь.

    1. У каждого была своя война. То что описано — это война моего отца и его двух братьев. И многих других из его деревни. С которыми я разговаривал лет 30-40 назад. Там были и те кто Сталинград прошел. И Курскую дугу. И мне ничья писанина не указ. А победили именно так. Что бились насмерть. Не все. Были и трусы, и негодяи-предатели типа тебя. И таких совершенно справедливо расстреливали.

      1. У меня так же оба деда воевали. И тоже победили.
        Но это не дает мне право писать бесталанное чтиво и тыкать совершенно незнакомому человеку . Да и еще обзывать предателем…
        Еще раз прошу почитайте «Ванька ротный» или Артема Драбкина. И Вы все поймете. Надеюсь.
        Вы плохо пишите просто из литературных соображений. И не надо обижаться по этому поводу, переходя на личности.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *