Оплошность разведчиков и ее роковые последствия

Оплошность разведчиков и ее роковые последствия

Шли одиннадцатые сутки нашего трудного пути. Впереди нас ждали новые испытания — враг, леса, болота и голод. В довершение ко всему, мы вышли в район, карты которого у нас не было. До сих пор мы пользовались картой, пусть не совсем точной, но она все-таки помогала нам ориентироваться. Теперь пришлось идти, ориентируясь только по компасу. Идти становилось все труднее и труднее. Кругом был враг, а наши боеприпасы стали подходить к концу. У меня скапливалось все больше комсомольских билетов. Когда число их уже перевалило за пятьдесят, партийных билетов и кандидатских карточек было около десяти, произошло самое трагическое событие в истории 31-го отдельного местного стрелкового батальона КБФ.

После каждого боя мы с тревогой подсчитывали оставшиеся боеприпасы. Командир отдал пулеметчикам приказ открывать огонь только в исключительных случаях и по его команде. Все ручные гранаты были переданы сержанту Ярославцеву, он еще в мирное время отличался тем, что бросал их очень метко на расстояние свыше 70 метров.

Морально-боевое состояние бойцов по-прежнему было высоким. Только раз имел место случай, когда два бойца, невзирая на строгий приказ командира и комиссара не отрываться от батальона, зашли на хутор и попали в плен. Им захотелось добыть себе хлеба. Конечно, 50-100 граммов, что доставались каждому, когда мы брали хутор с боем, не могли насытить. Но непослушание стоило им жизни. Больше того, посланный на выручку взвод бойцов отступил, понеся большие потери.

Случилось это вечером, когда мы после привала собрались двинуться в путь. Это непредвиденное и неудачно закончившееся вооруженное столкновение подействовало на всех очень угнетающе и на несколько часов задержало наше выступление.

Путь, пройденный нами за ночь, не отличался особой трудностью, но почти всю дорогу нас преследовал сильный автоматный огонь, то справа, то слева. Иногда стрельба слышалась и впереди. Нервы были напряжены до предела, и это изматывало физически.

На рассвете мы вышли на просеку. По ней проходила мало наезженная дорога, на которой виднелись следы лошадиных копыт и телеги. Кое-где были небольшие лужицы — ночью прошел дождь.

Не знаю зачем, но комиссар решил собрать на просеке весь батальон и произнес речь. До сих пор мы ограничивались беседами в ротах, но возможно, решение комиссара было вызвано тем, что на просеке можно построить весь батальон и в то же время глухой лес укрывал всех. За все эти трудные дни пути я впервые увидел всех в строю.

Все те же лица, правда, похудевшие и небритые. Но бойцы стройные и подтянутые, как и подобает стоять в строю. Все в касках, штыки у винтовок примкнуты. У некоторых на груди немецкие автоматы — наши боевые трофеи.

Комиссар говорил мало. Он напомнил о военной присяге и потребовал, чтобы каждый и впредь свято выполнял свой долг, приказы командиров. Тот, кто поступит, как те двое, что самовольно ушли на хутор, будет объявлен предателем. А как мы поступали с предателями, каждый из нас знал хорошо.

Надо было выбрать подходящее место для дневного отдыха — лес с кустарником, где обязательно росла бы черника. Поэтому командир принял решение пройти по просеке и, как только появится хороший лес, сделать остановку.

Разведчики ушли вперед. Вскоре они сообщили, что впереди большая поляна, которую надо осмотреть. Батальон остановился. Но вот последовала команда двигаться вперед, и мы пошли.

Вот и поляна, большая, окруженная густым лесом, кое-где виднеется мелкий кустарник, на опушке штабелями сложены дрова. Тишина и спокойствие. Чуть в стороне одинокий сарай, набитый сеном. Нам и в голову не могло прийти, что там спрятались гитлеровцы с пулеметом. За дровами притаились автоматчики в касках и мундирах с паучьей свастикой. У всех немцев автоматы, стреляющие только разрывными пулями, действие которых нам уже хорошо известно.

Наши разведчики нарушили элементарные правила. Они обязаны были обойти поляну по опушке леса, вместо этого они просто осмотрели ее и дали сигнал, что можно идти.

И вот, когда вся колонна (почти 500 человек) была на поляне, раздался треск, как будто ударила молния, и по колонне с чердака сарая полоснула длинная пулеметная очередь, и со всех сторон заговорили автоматы.

Упали на землю сраженные насмерть, упали живые. Неужели конец? Но вот прошло несколько мгновений, и мы слышим «голос» наших ручных пулеметов, трофейных автоматов, винтовок. Не все убиты! Нас ведь много, и всех убить даже в такой западне невозможно.

Я услышал крик комиссара: «Бублик, я ранен, перевяжи!» Поднимаюсь и бегу к нему. Комиссар лежит под кустом с искаженным от боли лицом, левой рукой он держится за грудь, а правая висит, как плеть.

Пуля, пробив грудь комиссара, вышла через правую лопатку, из большой рваной раны хлещет кровь. Отрезаю рукав шинели и снимаю его с безжизненно повисшей руки. Затем снимаю шинель и начинаю перевязку. У меня еще было два индивидуальных пакета, кладу один на рану, он мгновенно пропитывается кровью, кладу второй — то же самое. Пускаю в ход полотенце и перевязываю им рану. Ну вот, кажется, перевязка окончилась. А рядом идет бой, неравный бой, последний для многих из нас.

 Оплошность разведчиков и ее роковые последствия

Над головой, сбивая ветки, разрывались пули. Вижу, как из-за штабеля дров, выбирая цели, стреляет мордастый немец. Он, кажется, нас не видит — мы за кустом, но я его вижу хорошо. Беру винтовку-полуавтомат комиссара и стреляю с колена. Мордастый немец в каске медленно сползает за штабеля дров. Треск разрывных пуль стихает.

В первый раз осматриваюсь вокруг. Жуткая картина. Везде лежат убитые, корчатся в муках раненые. Вот старший лейтенант Кораблев, он, по-видимому, ранен в живот, лицо все в крови. Рядом с ним корчится молодой боец Степанов и все время зовет мать. Он тоже ранен в живот.

Стрельба с обеих сторон не прекращается. Немцев тоже как будто стало меньше, они прячутся за укрытиями и делают перебежки. Они по-прежнему держат нас в огневом кольце. Хочу выстрелить, но полуавтомат молчит. Бросаю винтовку, сейчас нет времени выяснять неисправность. Надо прорваться или умереть!

Комиссар одобрил мое решение. Я помог ему подняться на ноги. Он выше меня, я обнял его за талию правой рукой, он ухватился за мою шею здоровой левой рукой. В это время к нам подбежали сержант Ярославцев и старший сержант Харитонов — санинструктор батальона, и некоторые другие товарищи.

Я громко, чтобы все слышали, крикнул: «Товарищи! Комиссар ранен, отомстим за него! Вперед! За мной! Ура!!!» Все, кто мог бежать, бросились на врага так решительно, что даже верная смерть, казалось, отступила. Павел Ярославцев метнул две гранаты. Фашисты были ошеломлены.

Нам удалось вырваться из смертельного кольца. Стрельба слышалась теперь уже позади. А мы, напрягая все силы, уходим все дальше и дальше в лес.

Комиссар дышит тяжело, прерывисто. Он очень устал. Надо делать остановку. И вот мы все на земле, отдыхаем. Подсчитываю, сколько нас осталось. Сорок один человек. А ведь в атаку поднялось значительно больше. Дорогой ценой мы вырвались из страшной засады. Мы будем продолжать свой путь и бороться с врагом.

С этого момента не было больше 31-го отдельного местного стрелкового батальона КБФ с командиром и комиссаром, со стройной организацией подразделений, с партийной и комсомольской организацией, с гербовой печатью.

3 комментариев на тему “Оплошность разведчиков и ее роковые последствия
  1. Что это за фантазии на тему? Что это за разрывные пули и чем они страшнее обычных? Что это за перевязка командира и одновременно стрельба с колена, когда точнее и логичее стрелять по невидящей тебя мишени с позиции лежа?

  2. Это что за разведка такая?) элементарное не сделала? Сказки рассказывает автор.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *