Письмо учительницы своему отцу, бежавшему казаку за границу 1931 год

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 3,67 из 5)
Загрузка...

С Дона: «Дорогой отец! Пишу тебе это, а сама плачу — слезы так и льются. Отчего? И объяснить не могу. Да и нужно ли объяснение?

Наши милые… сосланы и работают на одной из пристаней по принуждению. Хутор наш разорили. Все, что можно было взять, забрали, а постройки сожгли, и стоят теперь в степи на том месте одни черные обгорелые трубы. А у бывшего пруда и уцелевших немногих тополей (хорошие все вырубили) с дикими криками садятся теперь перелетные птицы и удивляются, вероятно, пустоте и тишине, заменив­шей кипучую когда-то жизнь здесь.

Наше маленькое кладбище умышленно разорено до неузнаваемости, кресты снесены, могилы сровнены с землей, и по ним бродит теперь безнадзорный скот. Когда окружающее становится особенно невмоготу и на душу тяжелым камнем ложится тоска, отправляюсь на родное пепелище поплакать и в сотый раз задаю себе вопрос: неужели это не сон, не кошмар?

Я никак не могу согласиться, что все это — действительность, а еще хуже того — никак не могу постигнуть, к чему все это ведет. Какие-то темные силы с неудержимой яростью тащат нас всех к гибели. На месте человеческого жилья — развалины, вместо тучных полей — бур­ные заросли татарника. А сами мы? С оплеванной душой, с заткнутым ртом, с надруганным телом — чем мы не рабы!

День ото дня становится хуже, и этот год напоминает па­мятный 21-й год. Уголь на деньги не продают, а тот, что получаем, выдают по летней норме, да и он остается неиспользованным, так как без дров не горит, а дрова — на вес золота. За дровами идет охота: налетит, этак, дружная шайка ночью темной на чей-нибудь малоохраняемый амбар или деревянный сарай — и к утру один фундамент стоит. Нередко по ночам доносится стрельба — точь-в-точь, как в 1918 году, — но только с той разницей, что теперь стрельба с борьбой не за власть, а из-за дров да из-за хлеба. Только об этом и забота.

К голоду, при всем нашем желании, мы никак не можем привыкнуть. С продуктами питания дело обстоит так скверно, и так стало голодно, что люди уже теперь начинают падать от истощения на улице. Нигде ничего достать нельзя. В деревне хуже, чем в городе. В кооперативах пусто. Об обуви, о коже на сапоги мы перестали и думать. Об этих вещах мы можем только мечтать. Так же обстоит дело и с одеждой. Донашиваем старое. Ходить чисто и хорошо считается сейчас дурным тоном, не увязывающимся с моментом времени.

Теперь немного о моей работе. Хоть это и скучно, но раз начала, то следует написать и об этом. Скажу наперед: условия нашей работы очень тяжелые. Человек стал теперь как бы заведенной машиной. Работаешь, спешишь, часов уже не хватает, чтобы выполнить возложенное на тебя задание, а плата за труд самая мизерная.

До октября месяца 1930 года ставка учителя была 54 рубля в месяц, в то время как мальчишки рассыльные получали по 40-45 рублей, а наши ученики, окончившие 5-6 классов, получали по 120-140 рублей. С октября ставка увеличена до 80 рублей.

Нет педагогических работников, а потому объявлена мобилизация учителей всех рангов, оставивших учительские места до 1925 г. Их всех сняли с частных работ и направили в школы. Хочешь не хочешь, а иди — твоего желания не спрашивают. Таким образом, мы считаемся прикрепленными к школам.

В старших группах требования предъявляются колоссальные, а ребята ничего не хотят делать, приходится работать за них. Теперь учеба проводится у нас по новым методам: материал должен увязываться с производством, местным и общим.

Ученики выпускают свою групповую газету, и здесь работы очень много; надо раздать материал, подыскать соответствующие рисунки, а потом проверка работ, подготовка к урокам. Кроме того, занятия со взрослыми в профшколе и уйма общественной нагрузки. Сейчас у нас самая боевая задача — ликвидация неграмотности. К этой работе привлечены все грамотные.

Бывают дни, что ухожу утром, выпив лишь стакан чая, и только в 7 час. вечера иду в столовку обедать, а если бывают собрания, то и поесть некогда, и тогда возвращаюсь домой в 11-12 ночи. Нагружена работой не только я одна — все учителя так нагружены, и все так работают, а особенно теперь, когда кончается первый триместр1 и нужно готовить отчеты, писать характеристики о каждом ученике, составлять план работы на 2-й триместр — так что не знаешь, за что и взяться. Половину работы сделала, а другая половина лежит. Бросила: нет больше сил!

Теперь мы уже окончательно перешли на пятидневку: 4 дня работаем, пятый отдыхаем. Кое-кто и впрямь отдыхает, но не мы… Отдыхать не приходится. Все воскресения и праздники отброшены. Теперь праздников в году у нас только три: октябрьская революция (2 дня), первомайские праздники (2 дня) и единственный святой, в стране празднуемый, — Ленин — 1 день. Правда, рабочие, начав праздновать, двумя днями не удовлетворяются и не выходят на работу по целой неделе.

Перерыв после триместров — одна неделя, а летом — большие каникулы. Этот год особенно тяжел, он отнял у меня здоровья на 5 лет. Много приходится переносить неприятностей от учеников, которым дана полная свобода при отсутствии каких бы то ни было наказаний, а еще больше от школьных магнатов, страдающих переломом мозгов и усечением совести. Произвол их безграничен. При таких условиях работа обращается в лютую пытку. Прихожу домой всегда уставшая, разбитая, злая, с самыми невероятными мыслями в взбудораженной голове.

Так проходят дни за днями, так живет и работает твоя дочь. Нет тебе удовлетворения ни в работе, ни в жизни. Нет радости, нет утешения — нет ничего, чего требует душа, что нужно человеку…»

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *