Прижатые к морю

прижатые к морю
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Каждые сутки войны были наполнены большими и малыми событиями, случайными совпадениями — порой даже не сопоставимые, они тем не менее оказывались связанными с логикой.

Много лет спустя я прочитал, что 9 сентября, в тот самый день, когда мы вышли к новому месту базирования полка и, обессилев, свалились в мертвом сне, Гитлер смес­тил командующего немецкими войсками на Юге генерал- фельдмаршала Листа, который не сумел достичь постав­ленных целей. И, объявив, что будет лично управлять действиями своих кавказских армий, уже на следующий день, 10-го, в ставке «Вервольф» под Винницей отдал приказ немедленно продолжать наступление на Черномор­ское побережье.

Вскоре обстановка в нашей зоне фронта еще более осложнилась. Основной замысел врага, по-видимому, состоял в том, чтобы пробиться через перевалы к Туапсе и отрезать всю группу советских войск под Новорос­сийском. Теперь одним из форпостов защитников побе­режья становился Геленджик.

Я помнил этот маленький курорт у полукруглой бухты, зажатой, как клещами, Толстым мысом и Тонким мысом, по впечатлениям детства — ездили туда однажды летом с родителями,— помнил лениво утопающим в солнечной неге. Геленджик 1942 года никак не накладывался на кальку этих воспоминаний. Собственно, городок мы и не видели — почти все население оттуда эвакуировали, аэродром находился западнее его — между шоссе и бух­той; катерники, подводники, морская пехота тоже бази­ровались поодаль на берегу.

База… С этим словом обычно на флоте связывают представление о надежно отлаженной службе тыла, закон­ном отдыхе после походов или полетов, возможностях прочного «земного» быта. Если не считать, что на базе мы смогли после долгого перерыва помыть­ся наконец в бане и прожарить в санпропускнике одежд­у — против вшей даже едкий авиационный бензин плохо помогал, лишь обжигал кожу,— то в остальном все здесь противоречило таким представлениям.

Аэродром, при­чалы, оборонительные сооружения пришлось создавать почти с нуля, в кратчайшие сроки. И строить капониры, рыть щели и землянки в каменистой, неподдающейся почве, о которую, точно о скалу, гнулись лопаты. Причем делать все это под частыми бомбежками.

Зенитный зонтик Геленджика был еще слабым,— у гитлеровцев оставалось полное преимущество в возду­хе,— и они бесчинствовали в прозрачно-светлом, как нарочно, безоблачном небе. Вместе с бомбами сбрасывали порой куски рельсов, какие-то колеса, а в один из вечеров на нашу самолетную стоянку с шипящим свистом грохну­лась железная бочка от бензина, на смятом боку которой можно было прочитать написанное корявыми буквами: «Рус буль-буль».

— Что это, бомб им не подвезли или, может, затова­рились лишней тарой, складывать уже некуда? — иронизировал в своей обычной манере Федя.

прижатые к морю

— На твою психику немец специально действует, изде­вается,— отвечал в тон ему Алексей Попков.— Дескать, начнет товарищ Зверев ставить всякие глупые вопросы себе и другим да и придет к мысли: куда, мол, деваться, кроме как лезть в море или сдаваться, если фашисту для такого случая даже бомбы жалко, бочкой рассчитывает задавить…

Тонкая нить побережья, окольцованная горами, связывала нас со страной, со всем протянувшимся через нее громадным фронтом, словно пуповина, соединяющая ребенка с матерью. Удастся врагу прервать эту нить у Туапсе или где-нибудь еще — и Геленджик окажется полностью отрезанным. Но хотя угроза была близкой, затаенных сомнений в превратностях завтрашнего дня, что приходилось все же видеть год назад, первой военной осенью, теперь не возникало — так я ощущал.

После Ленинграда, Севастополя да и собственного пережитого окрепла та внутренняя жесткость, которая поддерживала веру: сумеем выдержать! Эту веру питали и события в Ста­линграде, за которыми все следили, хорошо представляя, какой стойкостью, какой кровью держатся защитники разрушенного города, прикрывая кромку земли у Волги.

Туапсе, рассказывали выезжавшие в тыл, тоже был совершенно разрушен бомбежками. И у нас, в Геленджи­ке, они становились все массированнее, росли потери — горели самолеты, появились убитые и раненые. Одним из первых погиб командир звена Попков. Вот ведь как бы­вает: свершил десятки боевых вылетов, в которых против­нику ни разу даже серьезно подбить его самолет не уда­лось, а тут погиб от разрыва бомбы, погиб на своем аэродроме, самым нелепым образом.

Наша единственная столовая — большая палатка с врытыми внутри и рядом длинными рядами столов из наскоро обструганных досок — была расположена на нижнем, дальнем краю аэродрома, в негустой рощице. Наверное, командование батальона обслуживания посчи­тало, что удобнее кормить всех в одном месте да еще и по­ближе к тылам базы.

Пробираешься ли, бывало, в столо­вую северным краем аэродрома, по кустам, или южным — через виноградники, клянешь почем зря базовое началь­ство. Как ни торопись — около получаса уходит на дорогу, а если бомбежка?.. Допускаю, что тогда в Геленджике и на самом деле трудно было сразу наладить тыловую службу, но война скидок не дает, предъявляя и тут свой суровый счет.

Попков с двумя летчиками эскадрильи как раз шли обедать, когда услышали знакомое: «И-у, и-у…» — что это, «юнкере»? Остановились за кустом посмотреть. Верно: Ю-88 вынырнул совсем близко на небольшой высоте. С чего бы он так необычно — один-одинешенек, без сопровож­дения пожаловал?

Для разведчика летит низко, возможно, поврежден и возвращается? Не успели подумать, прово­дить взглядом, а самолет сбросил бомбу, тоже единствен­ную. Разрыв ее пришелся довольно далеко, даже горячей волной от взрыва не дохнуло. Двое как стояли, так и остались стоять, но Попков упал подкошенным. Крохот­ный, меньше ногтя на мизинце, осколок попал ему прямо в висок, сразив насмерть.

Мы теряли летчиков и раньше — их сбивали в воздухе, они падали на изрешеченных машинах за линией фронта или в море, про иных нельзя было сказать ничего опреде­ленного, ждали — может, вернутся? Впервые, пожалуй, эскадрилья хоронила летчика по законам воинского ритуала. У могилы говорили короткие прощальные слова, говорили каждый свое, от сердца, общим было для всех обещание: отомстим!

А у меня слов не было; я смотрел неотрывно на знакомое молодое лицо, спокойное и, пожа­луй, даже удивленное — или мне так казалось? — и перед глазами вставало совсем недавнее. Вот он после вылета выбирается из кабины, устало горбатясь, вытирается плат­ком; мы встречаемся близкими взглядами, и я ловлю его довольную улыбку, испытывая сложное чувство уважения и зависти; вот он перед отлетом из Гайдука поворачивает­ся ко мне, повторяя: «До свиданья в Геленджике… Обязательно…» А над могилой уже звучит нестройный залп…

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *