Прямо на нас тремя эшелонами надвигались фашистские стервятники

вов
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 3,67 из 5)
Загрузка...

Я хорошо помню это утро 3 августа 1943 года. Тишина стояла над полем. Немцы молчали. Затаив дыхание, мы ждали сигнала. Я ушел на наблюдательный пункт командира роты, вместе с ним позавтракал.

Над землей всходило яркое солнце. Даже не верилось, что сейчас начнется бой и оно скроется в пороховом дыму. Стрелка часов подходила к пяти. — Ну, что, начнем, пожалуй? — сказал Смирнов.

Замерли пехотинцы, положив винтовки на брустверы траншей, подняли стволы пушки, прильнули к панорамам наводчики. И вот ровно в пять часов пропела свою огневую песню «катюша». И в тот же миг по телефону разнеслась команда: «Буря!». Прогремели первые артиллерийские залпы. В расположении войск противника взметнулось несколько сот земляных фонтанов. Я поднял к глазам бинокль. Взрывы стали возникать все чаще и чаще, сливаясь в сплошную черную стену земли и дыма.

Грохот с каждой минутой нарастал, переходя в протяжный гул, от которого дрожали земля и воздух, осыпались траншеи и окопы. Сизый пороховой дым стелился на нашей стороне. Он медленно полз, становился гуще, плотнее и напоминал утренний туман, перемещающийся с места на место.

Я оглох от канонады. Со Смирновым мне приходилось объясняться жестами. Кричать в ухо было бесполезно. Темп огня усиливался. Воздух был пропитан дымом и пылью. Становилось трудно дышать. Я чувствовал, как на зубах хрустит земля, как кружится голова от этого огненного вихря. Порой ощущал резкую боль в ушах, тогда закрывал их ладонями. Я уже не смотрел на передний край врага: там все равно, кроме черной стены земли и дыма, ничего не было видно.

Прошло два часа. Огненная буря не унималась. Были минуты, когда она слабела, как бы давая возможность людям отдохнуть, но потом начиналась с новой силой и, перекатываясь в воздухе, выла, клокотала, бурлила, грозя все смести на своем пути.

В небе появились эскадрильи советских самолетов. На всех наблюдательных пунктах были расстелены белые полотнища, обозначающие наш передний край. В сторону врага полетели белые и красные ракеты. В ответ самолеты покачали крыльями: «Вас поняли». Самолеты шли несколькими эшелонами. Впереди, низко над землей, летели «илы». Чем ближе подходили они к переднему краю, тем больше жались к земле. Истребители кружились возле них, то устремлялись вперед, то уносились ввысь, то падали вниз и на бреющем полете проносились над позициями.

«Илы» начали бомбометание. В черной стене дыма взметнулись мощные фонтаны, которые сильно потрясали землю. Бомбежка усилила и без того дьявольский грохот. Взрывы бомб тонули в нем, как тонул и вой самолетов, висевших над полем боя. «Илы» утюжили передний край. Сбросив бомбы, они спустились настолько низко, насколько это было возможно, и обстреливали позиции врага.

вов

Когда «летающие танки», сделав свое дело, уходили, на смену им появлялись двухмоторные бомбардировщики Пе-2. Тяжелые, груженные бомбами, они медленно проплывали в воздухе, отбрасывая большие тени. Самолеты надвигались грозной лавиной. Первые два эшелона обрушили свой бомбовый удар на передний край, остальные прошли дальше, в тыл противника.

Было без четверти восемь. Грохот достиг наивысшего предела. Все батареи вели беглый огонь, посылая на врага последние снаряды. Казалось, земля сейчас расколется от смертоносного шквала. Новая волна «илов» засыпала позиции немцев бомбами. Но вот в воздухе взвились красные ракеты, огонь батарей начал стихать. Артиллерийскую канонаду сменил рев танков. Они шли по полю развернутым строем, переваливаясь через траншеи и ходы сообщения. Командир роты лейтенант Смирнов докурил папиросу, втоптал ее в землю, потом вынул пистолет и легко выпрыгнул из окопа.

— Пехота, за Родину, вперед!—крикнул он.

Солдаты с винтовками наперевес поднялись во весь рост и бросились следом за танками. Я тоже вместе с Чирковым и Липским пошел за. наступающей ротой. Телефонисты потянули за нами связь. Миновав небольшую низину, мы поднялись на высотку, где проходила первая траншея. Изуродованные трупы немцев, разбитые винтовки, автоматы и пулеметы, остатки разрушенных блиндажей и дзотов. Поле, перепаханное снарядами и бомбами, лежало черным, рыхлым массивом, громоздилось барханами. Земля была горячая, пахла порохом и металлом. В воздухе еще держалась пыль.

На врага шли танки и пехота. За ними продвигались полковая и противотанковая артиллерия, минометчики. Я был опьянен наступлением, захвачен этим стремительным движением войск. Сердце клокотало в груди, хотелось петь, кричать от радости.

Вот и вторая траншея, за которой тянулась цепь отдельных окопов и коротких траншей, блиндажей и дзотов. Часть из них сохранилась, и оттуда навстречу танкам и пехоте с поднятыми руками начали выходить оставшиеся в живых немцы. Потрясенные и оглушенные канонадой, они стояли с тупым выражением лиц. Наши солдаты шли, не обращая на них внимания. Задерживаться было некогда, они торопились вперед. Вдруг из одного окопа выскочил немец. Приставив палец ко лбу, наклонил голову и пошел прямо на меня.

— Бу-у, бу-у,— услыхал я.

Он подпрыгнул как козел и захохотал. Сумасшедший. Я успел рассмотреть его молодое лицо и седые волосы. На второй позиции, которая проходила по высоте 217,1, фашисты оказали сопротивление. Этот рубеж меньше других подвергся артиллерийской обработке, его пробомбила наша авиация, но не смогла уничтожить все огневые точки. Вторая позиция оказалась насыщенной противотанковыми пушками. Нашу дивизию поддерживал 28-й гвардейский танковый полк. Танкисты смело бросились на штурм второй траншеи. Их встретил орудийный огонь. Я спрыгнул в окоп и приказал Туробаеву подключить телефон.

— Юрий Николаевич, что там?—спросил Быков.

— Вижу противотанковые пушки.

— Веди огонь!

Расчеты были на местах. Высоту 217,1 мы пристреляли раньше. От репера перенесли огонь на противотанковую батарею врага. Когда взметнулись взрывы, фашисты попадали возле орудий.

— Три снаряда — беглый огонь!—командовал я.

Завязалась рукопашная схватка. Она продолжалась минут пятнадцать. Я видел, как мелькали штыки и приклады. Танки ходили над траншеей, давили фашистов гусеницами, расстреливали из пулеметов. Оставшиеся в живых бросились бежать. Их настигли снаряды нашей батареи, пули пехотинцев. Прошли еще полкилометра. Ко мне подбежал командир отделения связи Николай Ращупкин и доложил, что телефонный кабель кончился. Я сообщил об этом Быкову по телефону.

— Сматывай линию,— сказал он. — Батарее сделан отбой. Возьми разведчиков и следуй за пехотой. Связистов мы заберем. Если будет какое-нибудь изменение в обстановке, пришли Липского или Чиркова с донесением.

От нашего переднего края по двум дорогам колоннами двинулась артиллерия. Это были в основном зенитные батареи. Они имели задачу прикрыть пехоту и танки от авиации противника. И вдруг на поле все заметалось, колонны начали рассредоточиваться. Справа от нас остановились две зенитные батареи.

— Самолеты!— крикнул Чирков.

Прямо на нас тремя эшелонами надвигались фашистские стервятники. Зенитчики развернулись и открыли по ним огонь.

Свист бомб наполнил воздух. Там, где стояли зенитчики, поднялись столбы взрывов. Я ждал, что второй эшелон развернется и ударит по нашей незащищенной пехоте и танкам. Но, видимо, вражеских летчиков больше привлекала артиллерия, которая снялась со своих позиций и начинала выдвигаться за пехотой. Фашистские самолеты сбросили бомбы и ушли, боясь встречи с нашими истребителями.

На дороге горели машины зенитчиков. У орудий лежали убитые. Я догнал роту, когда она с танками подходила к третьей траншее врага.

— Где твои пушкари?—спросил Смирнов. Он шел с автоматом на шее, весь мокрый от пота.
— Поднялись. Скоро будут здесь.
— Хорошо. Только бы под бомбежку не угодили.

У третьей траншеи завязалась перестрелка. Немцы встретили наступающих пулеметным ливнем и огнем противотанковой артиллерии. Танки ринулись вперед, с ходу расстреливая пехоту и противотанковые орудия. Атака была вихревой. Следом за ними в траншею ворвались стрелки. Командир роты Смирнов был ранен. Когда я подбежал к нему, он лежал на спине и солдаты снимали с него сапоги. Обе ноги были прострелены. Он стонал, крепко закусив губы. Я склонился над ним.

— Эх, мать честная, не дошел до Украины! — сказал он, морщась от боли. — Так хотелось увидеть ее…

Рота уходила вперед. Командование принял командир первого взвода.

— Не бросайте моих ребят. Дальше будет труднее. Помогите огоньком,— попросил Смирнов.
— Липский, встречай батарею и веди ее сюда, — приказал я ефрейтору.

Наступление развивалось успешно. В воздухе появились наши самолеты. Пехотинцы дали красную ракету. Бомбардировщики пошли дальше, и скоро с юга донесся грохот. Минут через десять на дороге показалась наша батарея. В первой машине ехал командир дивизиона Письменный. Липский стоял рядом с ним на подножке.

— Бабиков, как дела, где пехота?
— Наступает на хутор Бриллиантов.
— Садись, поедем догонять.

Мы на полном ходу въехали в хутор. Жителей не было видно, все, вероятно, попрятались. За хутором лежала глубокая балка, а дальше поднималась высота. Слева и справа от нее рос густой лес. На самом гребне высоты стояли немецкие танки. В траншее, поблескивая на солнце касками, сидели пехотинцы. Между танками вспыхнула дуэль. Наша пехота залегла, попав под огонь пулеметов. Медлить было нельзя ни минуты. О выборе удобной огневой позиции для батареи не могло быть и речи. Орудия развернули прямо за домами на огородах. До фашистских танков было далековато, более километра. Поэтому Быков приказал бить по пехоте. Прогремели первые выстрелы, и в ту же секунду над окопами, где сидели вражеские пехотинцы, взметнулись взрывы. Захлебнулись пулеметы.

— Огонь!
Командир третьего орудия гвардии старший сержант Василий Рылов стоял с биноклем в руках, широко расставив ноги, и после каждого выстрела негромко, точно боясь помешать другим, подавал команды. Наводчик гвардии сержант Иван Кинзин стрелял, почти не отрывая глаз от панорамы. Когда раздавался выстрел и пушка подпрыгивала на одном месте, точно мяч, он чуть-чуть отстранялся и тут же снова припадал к панораме. Стрелял он очень точно. Снаряды ложились прямо в траншею.

Я смотрел в бинокль, как рвутся снаряды нашей батареи, и думал, что минута-другая — и немцы не выдержат, бросят траншею. Но она была хорошо отрыта, поэтому автоматчики и пулеметчики весьма удачно начали маневрировать по ней, уходя из-под разрывов.

Орудия самостоятельно вели огонь. Теперь все зависело от мастерства расчетов, особенно командиров и наводчиков. Я понял, что Василий Рылов охотится за ручным пулеметом, расчет которого то и дело менял позицию, обстреливая нашу пехоту.

— Левее ноль-ноль три, уровень больше один,— командовал он. И едва гремел выстрел, как следовала новая команда:—Правее ноль-ноль пять, огонь!

Своими снарядами он зажал пулеметчиков на узком участке. Они метались из стороны в сторону. Когда их перемещения стали часто повторяться, он вдруг прекратил огонь. Но немцы действовали подобно часовому маятнику и не могли остановиться. Едва они бросились на новое место, Василий Рылов скомандовал:

— Огонь!

Снаряд перехватил их на полпути. Рылов спокойно опустил бинокль и, улыбаясь уголками губ, сказал:

— Иван, запиши на наш счет ручной пулемет.

И все же немцы не выдержали удара батареи, стали выскакивать из траншеи и убегать. Танки, оставшиеся без прикрытия пехоты, начали медленно пятиться за высоту.

В сопровождении Липского и Чиркова я пошел догонять свою роту, которая вместе с танками вырвалась вперед. Не без волнения подходил я к траншее, где еще недавно сидели фашистские автоматчики и пулеметчики. Уж очень хорошо и точно били наши орудия. Поднялся на бруствер и огляделся. На дне траншеи лежали трупы. Их было много, изуродованных, растерзанных. Да снаряды не пули. Где-то тут находились пулеметчики, сраженные метким выстрелом Ивана Кинзина. Для этих фашистских солдат не нужно было копать могилы. Траншея навсегда схоронила их.

Наступление развивалось успешно. Уже в первый день оборона противника была прорвана на всю тактическую глубину. 5 августа мы прошли западнее Белгорода. С высоты я видел разрушенный город и большую изрешеченную снарядами церковь, которая, как утес, возвышалась над развалинами. А вечером мы слушали первый салют в истории Отечественной войны, адресованный нам. Командир радиоотделения сержант Филиппов развернул радиостанцию, и возле нее собралась вся батарея. Диктор читал приказ Верховного Главнокомандующего, в котором говорилось, что сегодня, 5 августа, нашими войсками освобождены Орел и Белгород и что Москва от имени Родины салютует победителям.От Белгорода войска устремились на юг, к Харькову. На пути дивизии лежало большое красивое село Бессоновка.

Случилось так, что с расчетом Василия Рылова я отстал от батареи. Как на грех, получили проколы два задних ската. С тех пор как мы прорвали фронт, машины с орудиями то и дело отставали из-за проколов. Какая только чертовщина не валялась на дорогах! Но больше всего скаты ловили гвозди.

Шофер Максим Крючков ругался последними словами. Пока солдаты ставили запасные скаты, он чинил рваные камеры. Со стороны Бессоновки доносился бой, слышалась артиллерийская стрельба, взрывы бомб. Мимо нас проходили войска. У всех были свои дела, все куда-то спешили. Я нервничал, поглядывая вперед, где за лесом кружились фашистские самолеты.

— Шо, товарищ гвардии лейтенант, закурим?

Я оглянулся. Рядом стоял Василий Рылов. Сложив губы дудочкой, он улыбался большими светлыми глазами. Мне нравился этот молодой смышленый скромный командир орудия. Лицо у Василия смуглое, нос прямой, лоб высокий. Светлые, коротко подстриженные волосы, зачесанные на пробор, уголком спадали на лоб. Родом Василий был из Вологды. Говорил с нажимом на «о». На фронте погибли четыре брата Василия, в Сталинграде — сестра. Из рода Рыловых остались двое: он и отец.

— Вот если еще меня ухлопают, то конец роду Рыловых,— сказал он однажды.

Мы сели на обочину, Василий достал кисет, стал свертывать козью ножку. Его уравновешенность, неторопливые движения успокаивающе действовали на меня. Видимо, он этого и добивался. Наконец камеры были заклеены, и мы поехали в сторону Бессоновки. На дороге нас остановил командир дивизиона Письменный. Здесь, у обочины, находился его наблюдательный пункт.

— Где наши?— спросил я.
— Слева от дороги. Ведут дуэль с немецкой батареей. Поезжай к ним.

Наши пушкари вели огонь прямой наводкой. Перед орудиями, между ними, слева и справа от них то и дело рвались вражеские снаряды. Солдаты ложились, но тут же вскакивали, снова бросались к пушкам, давали ответные выстрелы. Позади фронта батареи стоял Быков и что-то кричал, размахивая руками. Он даже не приседал, когда рвались вражеские снаряды.

Немцы вели огонь из трех дзотов. Дзоты, вооруженные 75-миллиметровыми пушками, находились на окраине села и слева на высоте. Дуэль была нервная, наводчики не могли захватить цель в перекрестие, а поэтому снаряды ложились неточно.

— Разворачивайся справа от дороги!— крикнул я Крючкову. Солдаты спрыгнули с машины, вмиг отцепили пушку, сбросили несколько ящиков со снарядами.

Рылов сразу оценил обстановку и, пока расчет приводил орудие к бою, скомандовал: — По дзоту, прицел двенадцать, фугасный, огонь! Первый снаряд, посланный Кинзиным, дал перелет.

— Спокойнее, спокойнее, Иван,— сказал Рылов наводчику.

Но не успел Кинзин произвести второй выстрел, как впереди разорвался снаряд, пушку обдало землей, по щиту ударили осколки. Все упали на землю.

— Огонь!—крикнул Рылов, вставая.

Дуэль разгоралась. На каждый выстрел орудия следовал выстрел из немецкого дзота. Но и Кинзин, и немецкий наводчик посылали снаряды мимо. И вдруг Рылов закричал каким-то удалым голосом: — Навали-ись!

Я никогда не слышал в артиллерии такой команды и не сразу понял ее смысл. Но она точно подхлестнула расчет. Снаряды замелькали в руках Алиева, Шайды, Кривулина. Чуть ли не каждые две-три секунды следовали выстрелы. Вражеский дзот скрылся в облаке дыма и пыли и умолк.

— Стой!—скомандовал Рылов.

Все застыли в ожидании. Кинзин слился с панорамой, готовый в любую секунду нажать спускной рычаг. Медленно оседала пелена, закрывавшая дзот» И когда показалась амбразура, Рылов спокойно скомандовал:

— Огонь!

Снаряд влетел прямо в амбразуру, и дзот завалился. — Вот так, навались,— сказал Рылов, вытирая рукавом гимнастерки мокрое лицо.

Орудия батареи разбили два других дзота. Я до сих пор не могу понять, почему немцы, которые находились в выгодном положении, проиграли этот бой. Или они были плохими артиллеристами, или наша батарея своими стремительными действиями деморализовала их. Правда, тут надо отдать должное нашим пехотинцам, особенно пулеметчикам, которые держали дзоты под своим огнем.

Не знаю, сколько длилась эта схватка. Солдаты сказали, что около получаса. Для меня она прошла как одно мгновение. Это была наша первая дуэль, и мы ее выиграли. Пехота поднялась в атаку и скрылась между домами. Быков приказал выдвигаться вперед. Рылов вызвал машину, и уже минут через пять батарея ехала к Бессоновке. Я стоял на крыле первой машины. Быков сидел в кабине. Вдруг слева раздался орудийный выстрел. Снаряд ударился о дорогу, дал рикошет и разорвался в воздухе. Во время дуэли один вражеский дзот молчал, мы его не заметили. Хорошо, что батарея капитана И. А. Алексеева не снялась с позиции. Ее орудия в одно мгновение разнесли дзот в клочья.

Батарея на полном ходу пересекла село и вылетела на его окраину. Развернулась недалеко от мельницы. Взору предстала любопытная картина: из низины на высоту поднималась колонна немцев. Шли пехотинцы, артиллерийские упряжки, автомашины.

Прямой наводкой мы ударили по колонне. Немцы бросились врассыпную. Лошади забились в упряжках, стали рваться в разные стороны. Машины съехали с дороги и пустились по полю. Вперед вырвалась легковая.

— Рылов, не упусти! — крикнул я.

Иван Кинзин первым же выстрелом перекрыл ей путь. Из-за высоты показались два фашистских танка. Один поджег Кинзин. Второй попятился назад, попав под удар других орудий. Пехота задержалась в селе, без нее батарея не могла продвигаться дальше.

Приехал Николай Васильевич Письменный. Он был в восторге, но потом, сдвинув брови, сурово сказал Быкову:

— Если еще раз вырветесь вперед пехоты, головы поотрываю. Вам никто не давал права рисковать людьми, машинами и орудиями. Мы стояли перед ним и молчали.

— Запрещаю! Поняли? А за бой, за разбитую колонну и дзоты спасибо. Доложу командиру полка о ваших действиях.

Вечером офицеры восьмой батареи сидели в хате на краю села. Хозяйка, молодая женщина Поля, угощала нас холодным молоком. Все были возбуждены, говорили, перебивая друг друга.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *