Сила духа

война
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (16 оценок, среднее: 4,44 из 5)
Загрузка...

Осень 1941 г. Я работала хирургом-ординатором в эвакогоспитале N 75, развернутом в Антоновском переулке в двухэтажном здании бывшей средней школы. Надо сказать, что до мобилизации после окончания 2-го Медицинского института я в течении двух лет работала санитарным инспектором в Госсанинспекции Выборгского района, и поэтому сомневалась — смогу ли быть хирургом?

Однако, оказалось, что полученные в институте в хирургическом кружке знания не забылись, и я довольно быстро вошла в курс дела. Смертельные исходы мои палаты обходили, лечение больных шло нормально, и даже как-то раз, по результатам проверки моей работы премировали четырьмястами рублями. А буханка хлеба в то время у спекулянтов стоила пятьсот рублей.

В нашем госпитале всегда было очень чисто, блестели полы, больные лежали в чистом, выглаженном белье, местная котельная действовала безотказно. И только в операционной и перевязочной стояло холодище. Краны в умывальниках не закрывали, чтобы не замерзли водопроводные трубы, и вода стекала с образовавшихся длинных сосулек тонкими, звенящими струйками. У врачей и работающих там медсестер руки были обморожены, ибо после их частого мытья нечем было вытереть: мокрые полотенца не высыхали и, заледенев, затвердевали.

Хорошие, мужественные люди лежали в моих палатах. Ни один из них, несмотря на тяжесть ранений, не падал духом, и при мучительных перевязках они стойко переносили боль. Все раненые твердо верили в нашу победу, а ведь вести с фронтов не очень обнадеживали.

Как-то на свободную койку положили рослого, молодого сержанта, Его доставили с Невской Дубровки, из «мясорубки», как тогда неофициально называли этот плацдарм. Будучи раненым, он не покинул поле боя. Семнадцать осколочных ранений, из которых многие проникающие. На перевязках я проявляла максимальную осторожность, стараясь не причинить ему дополнительную боль. А он, глядя из-под лохматых бровей глубокими, синими глазами говорил: «Ты, товарищ военврач, всем нам как сестра, как мать родная. Ты не осторожничай, я терпеливый. Вот погоди — поправлюсь, вернусь после Победы в Ленинград, тогда мы с тобой потанцуем. Я хорошо танцевал, девчонки, бывало, меня нарасхват», — хвалился он, а губы белели от боли.

На одном из утренних осмотров, когда я собиралась уже уходить, остановили меня словами: «Вас вчера вечером искали. Мы ответили, что Вы от нас ушли?!». Последняя фраза прозвучала полу вопросом. Тогда я села на табурет у ближайшей койки и, сказала: «Неподалеку от госпиталя, в небольшой комнате дома, в котором умерли от голода соседи, живут еще мои родные — двое маленьких детей и старые родители. Я украдкой ношу им каждый вечер немного еды, сэкономленные за день. Там надо бывать ежедневно, хотя бы 15-20 минут, а не раз в три дня, как это мне разрешено начальством».

Молча выслушали меня и как-то разом, словно выдохнув, отчеканили: «Понятно!». И попросили: «Вы только перед уходом дайте нам знать, а что ответить мы найдем». И тогда я стала убегать к своим, не так уж волнуясь.
Душевное, теплое отношение больных и радовало меня, и утешало в труднейшие минуты, и облегчало жизнь, не давая впадать в отчаяние. И я, борясь за их здоровье и здоровье моих близких, с умноженной энергией делала то, на что не хватило бы сил в другое время. Я очень благодарна им, больным моей палаты.

Было и такое. Все вроде хорошо в нашем госпитале, кроме питания. Уж очень порции малы. Всем раненым постоянно хотелось есть, особенно морякам, они же прибывали к нам с нормальной мускулатурой, которая просила пищи.

госпиталь

Прослужила я в госпитале неполных полтора года. Потом была переведена в гарнизонную санитарно-эпидемиологическую лабораторию. И вот меня неожиданно вызывают в военный трибунал как одного из свидетелей по делу о хищениях в том госпитале, где я служила. Судили начпрода, начальника госпиталя и его жену, исполнявшую обязанности старшей сестры. Как оказалось, она сбывала на рынке хлеб и продукты, похищенные мужем и начальником склада. Как гром среди ясного неба! Мне-то тоже не раз, как и многим другим, приходилось бывать на рынке, чтобы уберечь от голода свою семью. Я приносила туда одежду, вещи, картины, обменивала их на хлеб, на продукты. Видела я и тех, кто тащил туда последнее, с лицами обтянутыми темной кожей, опухшими от голода. Видела и тех здоровых, самодовольных, стремившихся за бесценок приобрести дорогостоящую вещь.

Узнав о хищениях, я поняла причину того особо скудного питания, которое имело место в нашем госпитале.

Давно закончилась война. И вот как-то случайно повстречался мне один врач, служивший со мной вместе в госпитале. В разговоре, между прочим, он рассказал, чем закончился суд над расхитителями: начпрод был расстрелян, жена начальника госпиталя умерла в заключении. А он сам, отбыв срок, вернулся в Ленинград. И вспомнила я, с каким опустошающим душу чувством возвращалась я тогда из здания, где заседал военный трибунал..

Из моей врачебной практики особенно запомнился больной П. После ампутации и реампутации бедра он был очень тяжелым. С высокой температурой лежал молчаливо, ни на что не реагируя.

Все, включая начальника отделения, считали, что он не жилец. Н мне так хотелось, чтобы он остался жить! Что делать? И я решила помимо лечения, ухаживать за ним, как за ребенком, вплоть до мелочей: пыталась кормить его из ложечки — не ест, поить — не пьет, но вижу по его на миг теплеющим глазам, что чувствует мое желание помочь ему.

Так шли долгие блокадные дни. Однажды, во время кормления он вдруг сказал: «Не хочу больше жить!». Тем не менее я продолжала свою борьбу за его жизнь. И больному становилось все лучше и лучше, он понемногу оживал. Стал прятать под подушку лишнюю порцию второго блюда, а потом украдкой съедать.

Буфетчица уж который раз не досчитывалась этой порции и уверяла меня в том, что кто-то из больных ее «уворовывает» . На вечернем обходе, задержавшись у больного П., я тихо спросила: «Это ты берешь второе?». «Я, товарищ военврач, — ответил он. — Есть хочу, голодный». «Но как же это получается, куда ты тарелку прячешь?» — спросила я. -» А я ее не прячу, с тарелки — все под подушку». Приподняв подушку, я увидела что обратная сторона ее вся в засохших остатках пищи. Он смотрел на меня со страхом и чувством вины. Выйдя из палаты, я готова была прыгать от радости: П. хочет есть, это же чудесно!

Но вот, как-то присутствуя, как обычно, при раздаче обеда, я заметила, что П. уж очень бледный и тихий. Тарелка с супом стоит у него на груди, а ложка лежит на одеяле так, как будто выпала из рук. Остановилась: что же произошло? И вдруг слышу какой-то посторонний звук: кап-кап. Посмотрела под кровать там чернела большая лужа крови. Просочилась через два матраца, сколько же он потерял ее?!

В это время пропало электричество, и операцию — очередной этап реампутации — пришлось делать при свете ручного фонарика, еле освещавшего операционное поле. На следующий день П. не ест, лежит бледный, без кровинки в лице, апатичный, тает с каждым часом. В удрученном состоянии выхожу из палаты и вижу идущую по коридору сестру, которая несет на подносе шоколадку и полстакана красного вина. Оказалось — спец паек для одного тяжелого больного. Я рванулась к зав. отделением с просьбой о таком же пайке для П. В ответ услышала знакомое: он «смертник» тратить на него ценные продукты не имеет смысла.

Потеряв контроль над собой, не помню, что говорила, и все-таки добилась своего. У больных при виде вина, принесенного П., заблестели глаза. Глоток вина был для них в это время пределом желаний. А этому пришлось вливать вино в рот. Спец паек оказал магическое действие, и дело постепенно пошло на поправку. Удивительно какой запас сил таится в человеческом организме! (Лидия Федоровна Овчинникова)

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *