Случай на хуторе

Случай на хуторе

Впереди показался хутор.

Ныли натертые ноги. Чтобы заставить себя идти, требовалось немало усилий. Особенно тяжело подняться после короткого привала. Было такое чувство, будто становишься на острые ножи, но со временем боль притуплялась.

Тишина на хуторе нас обрадовала. Замполитрука В. Самсоньевский, единственный человек, который знал эстонский язык, поговорив с хозяином хутора, сообщил, что хозяин согласен продать нам два мешка картошки, курицу, немного молока для раненых. Самсоньевский торжествовал. Он чувствовал и свой вклад в предстоящее пиршество — по две, три горячих картофелины на брата.

День предвещал быть теплым, кругом было тихо и совсем по-мирному пропел петух на высоком плетне у дома. Казалось, природа подарила нам этот тихий уголок для отдыха после десяти дней пути по лесам и болотам, после ожесточенных схваток с врагом.

К тому времени мы потеряли многих своих товарищей. У меня уже скопилось больше тридцати комсомольских билетов. Несколько билетов так и не удалось взять, хотя мы делали все, чтобы комсомольские и партийные билеты не попали в руки врага.

На всех направлениях, где можно было ожидать появления противника, были выставлены усиленные караулы с пулеметами, автоматами и ручными гранатами. Командир батальона приказал сменять часовых каждый час, чтобы часовые не уснули на посту — уж очень устали бойцы.

Посреди большого двора, одной стороной примыкавшего к лесу, а другой к болоту, расположились бойцы и командиры. Раскинувшись, они наслаждались долгожданным отдыхом. Все спали крепко и беззаботно.

На дворе, на больших камнях, стояли два огромных котла. В них варилась картошка. Весело потрескивали сухие сосновые дрова. Два повара-бойца наблюдали за картошкой и поддерживали огонь в кострах и одновременно следили за жителями хутора. К моменту нашего прихода мы застали двух пожилых мужчин и трех женщин. Одна из них, старуха, взялась помочь нам ощипать курицу.

Случай на хуторе

Командир и комиссар отдыхали в большой темной комнате, расположившись прямо на полу, подложив только под головы полевые сумки. Я лежал почти у самых дверей и слышал, как на кухне Самсоньевский разговаривал со старухой. Время от времени он поворачивался в мою сторону и переводил то, о чем рассказывала старуха. Мы уже десять дней как не читали газет и не слушали радио, но Самсоньевскому удалось узнать о положении на фронтах не больше того, что сообщали обильно разбросанные по лесам, полям и болотам листовки из арсенала гитлеровской пропаганды.

Картошка уже почти сварилась, а курица источала аромат, возбуждавший и без того разгоревшийся аппетит, со всех концов двора слышался мощный храп, а голосистый ярко-рыжий петух, хлопая крыльями, кукарекал вовсю, как бы подчеркивая мирную обстановку на хуторе.

Неожиданно нарушила тишину длинная автоматная очередь. В первую минуту даже не поверилось, но автоматная стрельба усилилась. Заговорил и наш пулемет, а затем одна за другой разорвались две гранаты.
Мы выскочили из дома и увидели возле мельницы гитлеровцев. Командир батальона подал команду всем рассредоточиться и использовать естественные укрытия. Мы укрепились за бревнами, лежавшими около самого дома.

Замысел противника был прост: напасть на спящих и внезапным сильным огнем из автоматов вынудить нас отступить в болото. Но мы уже знали, что болото, с зеркальцами ржавой воды, поросшее чахлым кустарником, таит в себе опасность.

Поднятые со сна бойцы и командиры приготовились вести огонь, но пока не стреляли, так как к нашему боевому охранению, которое находилось у мельницы, уже бежали бойцы взвода во главе с лейтенантом Сысолятиным.
Тут я увидел, что рядом со мной лег Самсоньевский. Он, по-видимому, уснул, когда раздались первые выстрелы, и выскочил из дома без сапог, каски и без винтовки. В это время сильный огонь открыли бойцы, залегшие на хуторе. Над головами засвистели вражеские пули. Сперва я даже испугался, как бы наши же не перебили тех, кто ведет бой впереди. Но оказалось, что противник атакует нас со стороны леса. Они были в гражданской одежде с белой повязкой на рукаве.

Вдруг Самсоньевский поднялся и бросился в дом. Молодец, — подумал я. Не побоялся под пулями подняться, чтобы взять винтовку, каску и сапоги.

Перестрелка затихла так же внезапно, как и началась. И вот когда снова наступила тишина, где-то позади вдруг раздался одиночный выстрел. Мы обернулись, Самсоньевский с перекошенным лицом медленно сползает с крыльца, цепляясь за перила, затем он упал на землю, раскинув безжизненные руки.

В него выстрелил фашист, укрывшийся на чердаке сарая. Разгоряченные бойцы сбросили его с чердака и тут же закололи штыком. Он, как видно, спрятался на чердаке в сене, еще когда мы только вошли на хутор. Когда нас атаковали, он, наверное, решил, что мы отступим, и выстрелил в нашего бойца. Но мы не отступили, и одиночный выстрел в тишине выдал его.

Убитый Самсоньевский лежал на спине, его натертые босые ноги уже начали синеть. Разрывная пуля сделала большую рваную рану, из которой сочилась кровь, она тут же впитывалась в нагретую солнцем землю. Бурое пятно все увеличивалось.

Противник получил достойный отпор, он потерял пять человек убитыми и с десяток ранеными. Двое убитых были немцы.

Стоял прекрасный солнечный день. Бабье лето. А у нас на душе было тяжело. Краснофлотец Притулко, раненный в живот, тоже скончался. Мы торопливо похоронили своих товарищей и оставили хутор. В моем кармане стало на два комсомольских билета больше. Гудели натертые ноги, но еще сильнее была душевная боль.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *