Странствия Пифагора

Странствия Пифагора

— Ну как? — спросил Абдмелькарт, показывая на накрытый фруктами стол.— Это ты, надеюсь, ешь?
— Еще как! Тем более такого разнообразия фруктов, признаюсь, мне не приходилось видеть со дня посещения Стовратных Фив. В моем представлении Картхадашт — город мореходов. Оказывается, им не уступают те, что выращивают плоды Семлы.

Хозяин и гость уселись друг против друга.
— Я вижу, тебя удивило слово «Семла», или в варварском произношении «Семля». У фракийцев оно обозначает и почву, и наш мир. Родственные фракийцам фригийцы, обитающие против нашего Самоса, Семлю называют Семелой и почитают как великое божество…
— Может быть, ты все-таки вкусишь плод этой Семлы, или Семелы?
Пифагор потянулся к серебряному блюду с яблоками и взял самое крупное, но, к удивлению Абдмелькарта, не поднес его ко рту, а стал ловко вертеть пальцами.
— Этот плод евреи, которых я посетил, признают лучшим и уверяют, что его вкусила первая из женщин, сотворенная из бедра первого мужа. Нелепая басня! Я же хочу обратить твое внимание на форму этого плода. По закону подобия такую же форму должен иметь и наш мир.
— Но ведь все считают, что наш мир — диск.
— Нет, не все. Мой учитель, египетский жрец, уверен, что земля — шар. В те дни, когда он был еще мальчиком, египетский фараон Нехо поручил финикийцам обогнуть на кораблях Ливию…
— Я знаю об этом плавании, — вставил Абдмелькарт.
— Мой учитель обратил внимание на сообщение финикийцев в их отчете фараону, что они достигли, плывя на юг, выжженной солнцем земли, южнее которой становилось все прохладнее и прохладнее.
Яблоко ПифагораПифагор пододвинул к себе светильник и поднес к нему яблоко.
— Представь себе, что светильник — солнце, а яблоко в моей руке — наш мир. Солнечные лучи падают на выпуклую часть, — он провел ногтем полоску.— Вот здесь невыносимая жара, а здесь и здесь, по обе стороны полосы, прохладнее и прохладнее. А здесь…
— Здесь сплошной лед! — воскликнул суффет.
— Как ты догадался?
— Не догадался, а знаю от побывавшего в этих льдах. Это наварх, о котором я тебе уже говорил, не называя его имени. Это Гимилькон. После своего плавания на закат он отправился к Оловянным островам на север. Буря занесла его гаулу в места, где большую часть дня мрак. Судно вмерзло в лед, и вокруг него ходили медведи цвета тех же льдов. Я сам слышал это от Гимилькона, уверявшего, что, после того как лед растаял, он добирался до Оловянных островов четыре месяца. И, хотя это невероятно, я ему верю.
— Ия тоже! Жаль, что ему не удалось добраться до гипербореев. У нас ходят басни об их стране, будто бы посещенной Аристеем из Проконесса. Но басни кое в чем сходятся с рассказом твоего наварха. Сообщается о вечных снегах и о мулах, совершающих весною пляски из-за самок. Я думаю, что это какие-то другие животные, которых Аристей назвал мулами. А вот о медведях цвета льда — ни слова.

Пифагор поднес яблоко ко рту и вонзил в него зубы. Брызнул сок.
— Бедные гипербореи, — проговорил он с полным ртом.— Они даже не знают о таком чуде, как это.
— А все-таки почему тебя заинтересовали наши плавания на закат?
Пифагор отложил яблоко.
— А я думал, что ты это понял. Ведь раз земля — шар, а ты с этим согласился, то, плывя на запад, ты попадешь в Индию.— Он повернул яблоко.— Я уже ее отъел… А потом окажешься в Картхадашт, за этим столом.

Пифагор и Число Три

С верхней палубы «Эака» Пифагор прощался с красавицей Картхадашт, одевающейся прозрачной дымкой, как шалью. Вряд ли, — думал он, — какой-либо из эллинских городов оказал бы нам такое гостеприимство. Одни страшатся владыки эгейских вод Поликрата, другие — персов, третьи попытались бы нас втянуть в свои распри. Картхадашт же снабдила нас провизией до Пелопоннеса, а водой до Кротона, ибо в сицилийские воды нам, как друзьям картхадаштцев, заходить нельзя.

Приказав кормчим плыть в Кротон открытым морем, Пифагор продолжил занятия с Архиппом. Теперь это был единственно близкий ему человек, и он не только развивал его сообразительность, но и делился с ним мыслями и планами.
— Я побывал в твоем возрасте на Лесбосе. Позднее посетил египтян, финикийцев, евреев, халдеев и магов. Познакомился с обычаями этих столь не похожих друг на друга народов. Если бы ты, Архипп, спросил меня, какой из них живет по лучшим законам, я бы ответил, что все живут по плохим, но из этих законов можно извлечь разумное и создать наилучший закон для всего человечества, определяющий устройство государства, обязанности властей и граждан, отношения между родителями и детьми, поощрения и наказания. Тебе известно, что у эллинов, свободных от тиранов, власть принадлежит собранию народа и буле. Так было и у нас в Самосе до Поликрата. Я был в Картхадашт несколько дней, но узнал много интересного. У них не одно буле, а два. Я также введу малое буле. Оно будет состоять из мудрецов, хранителей справедливости и законности. Если бы такое буле было во времена наших отцов, оно не допустило бы, чтобы великий фригиец Эзоп был рабом ничтожнейшего из самосцев Иадмона. Оно вырвало бы его из рук дельфийских жрецов, сбросивших мудреца со скалы по лживому обвинению. Малое буле не позволило бы спартиатам поработить мессенцев. Да и вообще откуда бы появились эти тупые и жестокие люди, если бы воспитанием ведали мудрецы. Буле в будущем будет состоять из тридцати мужей, исполняющих обязанности с тридцатилетнего возраста тридцать лет. И избирать оно будет из своей среды не двух судей, как в Картхадашт, а трех.
— Но почему ты, учитель, отдаешь предпочтение этому числу?
Пифагор встал. Глаза его зажглись священным блеском.
— Потому что в нем тайна космоса, великое, нерушимое единство. Это единство Творца, Земли и Человека, а также Солнца, Человека и его тени. Не будь Солнца, не было бы ни Земли, ни Человека, но не будь Человека и Земли, кто бы мог измерить время и составить календарь, кто бы мог соорудить храм, как подобие мироздания и его приближение к жизни?! Ощущая это, еще дикари, жившие родами, создавали триединые общности. Италийцы называют их трибами. Фракийцы устраивают поминальные пиршества из трех частей, называя их тризнами. Египтяне воздвигают пирамиды из треугольных плоскостей. У тирренов города имеют трое ворот, и боги разных народов испокон века соединяются по трое. Что еще можно к этому добавить? У многих народов, отличающихся языками, у эллинов, фригийцев, тирренов, венетов и даже далеких северных варваров число «три» звучит одинаково и состоит из трех звуков. Триада соединяет, сплачивает богов, миры и людей.
Архипп восхищенно смотрел в глаза Пифагору.
— Когда ты занимался с Замолксисом, учитель, меня словно кто-то толкнул к вам, и я стал третьим.
— Да, нас пока трое, но будет тридцать, триста, три тысячи. Пока же мы основа будущей школы, фундамент мужского объединения и товарищества.
За занятиями и беседами время сгущалось, как молоко, взбиваемое сильными ударами, и вот уже кормчий объявил, что по ходу судна Кротон.

Кротон

Триера входила в бухту, имеющую форму двух серпов, соединенных рукоятями, но не сходящихся концами. Она могла вместить и триста кораблей, дав им надежную защиту от непогоды и неприятеля. На берегу можно было построить город, не уступающий размерами Милету, но в отличие от него скрытый от Борея северными горами. Эти горы лиловели на горизонте, и Пифагор не отрывал от них взгляда, словно бы пытаясь что-то за ними разглядеть.

Сам же Кротон был мал и с виду ничем не примечателен. Спустившись на мол, Пифагор решил, как обычно, по старшинству навестить сначала мертвых, а потом живых на агоре. Но, попав по пути к некрополю на агору, он изменил свои планы. Разговорившись с продавцом пиявок, Пифагор, к немалому своему удивлению, узнал, что городок, известный ему лишь как апойкия ахейцев, — центр самой крупной в эллинском мире школы врачевания и что глава ее Демокед, сын Каллифонта, пока еще в городе.
— Вот его дом, — сказал продавец.— Сразу за храмом Асклепия. Ты увидишь самого Демокеда, о встрече с которым мечтают многие.

Пифагор впервые слышал о такой знаменитости, да и вообще не имел представления о том, что в Великой Элладе процветает медицина.

Эзоп — знаменитый греческий баснописец.
Демокед — знаменитый врач, глава кротонской школы медиков.
Асклепиад — потомок Асклепия, в греческой мифологии бога-целителя. Потомками Асклепия считали себя врачи.

В прихожей указанного продавцом дома, перед дверью с нарисованной на ней змеей, пьющей из чаши, толпилось несколько десятков страждущих в эллинских и варварских одеяниях. Пифагор хотел было уйти, чтобы выполнить намеченный им план знакомства с Кротоном, но в это время дверь отворилась и на пороге показался немолодой муж в неподпоясанном белом хитоне и кожаном фартуке поверх него. Встретившись с Пифагором взглядом, он спросил:
— А ты откуда?
— Я самосец, — ответил Пифагор.
Всплеснув руками, асклепиад притянул Пифагора к себе.
— Видишь ли, — объяснил Демокед.— Я как раз собираюсь на Самос. Меня пригласил Поликрат. Не нашлось бы на твоем корабле места для меня?
— Под началом у меня сорок кораблей, — объяснил Пифагор.— Мест сколько угодно. Но плывем мы не на Самос, а из Самоса и не по своей воле.
Кратко рассказав, почему корабли Поликрата оказались в столь далеких от Самоса местах, Пифагор спросил:
— На какую же болезнь жалуется Поликрат?
— Этого он не объяснил, но из письма я понял, что заболевание потребует длительного лечения. Я пробуду у него год, а затем посещу Гиппарха. Это мой старый пациент. Ведь я лечил еще его отца, наблюдая одновременно и за ним.
— Я вижу, ты врачуешь тиранов?
Кротон— О да! Еще в юности я вылечил Периандра, и в благодарность он воздвиг у нас в Кротоне храм Асклепия. Среди моих пациентов и поэт Анакреонт. Я слышал, он сейчас на Самосе, у Поликрата. Вообще же я лечу всех, кто нуждается в моей помощи. Могу поставить диагноз и тебе.
— Благодарю тебя. Но в Фивах египетские жрецы ввели меня и в медицину. Я сам ставлю себе диагноз. Вавилонские лекари дали мне знание о целебных травах.
— Ты был в Египте и Вавилоне! Счастливец! Но я даже не знаю, как тебя, наварх, зовут.
— Пифагор, сын Мнесарха. Как я уже тебе объяснил, я наварх поневоле. Я вернулся на Самос после двадцати лет странствий. Хотел открыть школу, чтобы знания мои не ушли вместе со мной. Но вот…
— А почему бы тебе не открыть школу у нас? Здесь жизнь спокойнее, чем в старой Элладе. Персы далеко. Автохтоны пока не тревожат, у нас хорошая вода, хороший воздух.

Гиппарх — сын афинского тирана Писистрата, впоследствии, после гибели старшего брата Гиппия, унаследовавший власть над Афинами.
Периандр — тиран Коринфа (627—570?). При нем Коринф достиг расцвета. Его причисляли к «Семи мудрецам света».
Автохтоны — местные жители.

Пройдя через раздраженных задержкой пациентов Демокеда, Пифагор оказался сразу же среди самосцев с разных кораблей, явно чем-то взволнованных.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
— Нет, — ответил за всех муж лет пятидесяти, имени которого Пифагор не знал, хотя он уже попадался ему на глаза.— Корабли готовы к отплытию. Твой ученик исчертил всю палубу…
— Это не он исчертил, это оставили свои следы боги, — вставил Пифагор.
— Пусть боги! А мы, смертные, ходили по этому городу, как и ты. Посмотрели. Поговорили с людьми. И теперь хотим спросить тебя: куда ты нас ведешь, Пифагор? На Самосе — Поликрат. В других местах нас никто к себе не ждет, а отсюда никто не гонит. Мы можем избрать себе в Великой Элладе любое место. Поселиться в Кротоне, Метапонте, Сибарисе, Таренте. Где захотим.
— Как твое имя? — спросил Пифагор.
— Телекл, сын Аристодема.
— Ты прав, Телекл. На Самос нам нет пути, а отсюда нас никто не гонит. Но корабли, которыми мы овладели, принадлежат Самосу и их ждут самосские изгнанники, ведущие войну с Поликратом. И им решать, как с этими кораблями поступать. Я надеюсь, что, завладев Самосом, изгнав Поликрата, они вывезут сюда на этих и на других кораблях, какие захватят, всех самосцев. Ведь мы их не можем бросить в беде, в персидском рабстве. Но в этом случае нам надо будет не расселяться по эллинским городам, а отыскать место для нового Самоса. Возьми на себя это, Телекл!
— Я согласен! — отозвался Телекл.
— Мы останемся с ним! — послышались голоса.
— А мы будем с тобой, Пифагор!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *