Сведения о противнике, добытые дорогой ценой

т34 вов

Наш батальон остановился на окраине Жеребках. Посланные разведчики попали под вражеский огонь и только успели доложить обстановку, как со стороны солнца появилась шестерка «юнкерсов». Покружили над селом и по парам ринулись вниз, ведя огонь из пушек.

Танковому батальону, как и ротам, зенитные средства тогда не предусматривались. Ну, а маневрировать в селе, да еще в ходе боя просто невозможно. Стрельба из автомата по самолетам результатов не давала, и «юнкерсы» продолжали пикировать безнаказанно, обстреливая нас до тех пор, пока не израсходовали запас снарядов. А через несколько минут в небе появились две новые шестерки. Эти уже с бомбами.

При первом налете танк комбата избежал обстрела. Да и вообще улетевшая шестерка «юнкерсов» не подбила ни одной машины в батальоне. А вот сейчас на командный пункт командира батальона бросились в пике один за другим два самолета.

Вот первый, невыносимо воя сиренами, увеличивается в размерах, и кажется, что ему уже не выйти из пике, что он так и обрушится всей массой на тебя. И неизвестно: то ли стрелять будет, то ли бомбы швырнет. Одновременно со стуком скорострельной пушки послышались гулкие удары по броне.

Кажется, над самой башней вышел «юнкерс» из пике, а за ним уже пикирует следующий. Из-под его фюзеляжа оторвалось несколько бомб и полетело в нас, заполняя пространство жутким свистом.

В этот миг хочется уйти в землю. Экипаж защищен от осколков броней, а мы только одним бортом танка, да еще разве деревянной стеной домика. Грохнули взрывы, вздыбилась мерзлая земля, полетели вверх и в стороны комья чернозема и осколки горячего металла.

Ухватившись за десантную скобу с правого борта машины, я прижался к броне, ожидая очереди. И она ударила. Тут же раздался раздирающий душу крик механика-водителя Рудоманова. Не обращая внимания на опасность, Шура мигом вскочила на броню и нырнула в башню.

Отрядом авиационной пушки Рудоманову перебило ноги. Сделав перевязку, уложили его в боевом отделении.

Но самолеты продолжали атаковать.

— Убрать танк! — приказал комбат.

На рычаги тридцатьчетверки сел лейтенант Носиченко. Мишина рванулась с места. Но «юнкере» открыл огонь по тем, кто укрывался раньше за броней. Пулями было сражено несколько человек.

Командирская машина, выйдя из-под прикрытия, попила под артиллерийский огонь. Экипаж вступил в огневую дуэль, но вскоре тридцатьчетверку настигла болванка, разворотившая правый борт. Танк вспыхнул. Из экипажа уцелел один Носиченко.

Обстановка в Жеребках к середине дня сложилась крайне тяжелая. Сосед слева был вынужден начать отход. Его преследовали крупные силы противника с «тиграми» и «пантерами». Мы пока держались. И собирались держаться до последнего.

По окончании второго налета «юнкерсов» младшие лейтенанты Кривчун и Коваленко встретили приближающиеся фашистские танки метким огнем. В результате точных выстрелов запылало пять машин, но остальные продолжали приближаться. А к дороге на Янушполь по снежной целине подтягивалась вражеская пехота…

Где-то во второй половине дня в наших руках оставалась только одна узкая улица села, не считая дороги, ведущей к Янушполю. Командование решило, что поставленную задачу мы выполнили, и нам было приказано отойти.

На дороге из Жеребков танкистов и автоматчиков, утомленных многочасовым боем, ждали новые жестокие испытания. Тридцатьчетверки, медленно пятясь, беспрерывно вели огонь. Работали все наши пушки. Но силы были далеко не равные. «Юнкерсы» при поддержке «мессершмиттов» перешли на бреющий полет и беспрепятственно поливали свинцом все, что двигалось по дороге, со стороны Краснополя показалось несколько вражеских танков, пытавшихся перерезать нам путь. Тяжелая самоходка выстрелами из 122-миллиметрового орудия заставила их уйти за гребень возвышенности. Стоявшая в засаде «пантера» почти в упор ударила из пушки в левый борт ИСУ-122. Многотонная машина вильнула кормой, но пошла дальше. Выдержала броня.

Всех отходящих прикрывал неглубокий кювет. Стоило кому-нибудь чуть поднять голову, как становилось на одного бойца меньше.

У перекрестка к самой обочине подобрались вражеские автоматчики. Началась схватка, вскоре перешедшая в рукопашную. Раздавались крики, выстрелы, стоны, хриплая ругань, глухие удары — все слилось в сплошной какофонии звуков. Мелькали промасленные комбинезоны танкистов и серо-зеленые шинели гитлеровцев. На Кожанова наскочили сразу два рослых фашиста. Одного он сшиб прикладом карабина. Второй увернулся и подмял под себя старшину. Еще миг, и пальцы гитлеровца сомкнутся на горле моего боевого товарища. Вот тут хорошую службу сослужил мне трофейный «вальтер».

т34 вов

Чуть правее пробивается к перекрестку лейтенант Носиченко. В руках у него автомат. Александр действует оружием, как дубиной, — по-видимому, кончились патроны. Вот он бросился в самую гущу свалки. На моих глазах уложил двух фашистов.

Катаясь по снегу, страшно ругался Степан Тюленев, сцепившийся с огненно-рыжим гитлеровцем. Их автоматы валялись рядом. Выбившись из сил, тот и другой тянулись к оружию, но пальцы загребали только кровавый снег. Наконец Степану удалось нанести противнику сильный удар под ложечку, и тот обмяк. На остальное потребовалось совсем немного времени…

Скоротечная рукопашная схватка закончилась полным уничтожением группы фашистов, пытавшихся оседлать дорогу. Дальше на нашем пути был перекресток. Здесь обочина обрывалась, и перекресток свободно простреливался противником.

На этом месте уже погибло несколько человек. Очередной жертвой фашистского пулеметчика стала военфельдшер нашего батальона. Многим танкистам спасла она жизнь, в бою не признавала никаких запретов и опасностей, знала: ее помощи ждет раненый боец. Из самых сложных ситуаций выходила невредимой и выносила раненого. Но на этот раз фронтовое счастье ей изменило. Пулеметная очередь настигла Шуру на самом простреливаемом участке перекрестка.

Капитан Николаев бросился к ней, не обращая внимания на свист проносящихся рядом пуль, попытался поднять на руки отяжелевшее тело. Мы с Кожановым рванулись к нему, подхватили раненую и втроем быстро вынесли под прикрытие обочины.

Шуру ударило тремя пулями в живот. Наскоро перевязали. А она, очнувшись, не стонала, только просила попить.

Капитан вдвоем с автоматчиком бережно понесли Шуру, а мы, отходя, продолжали отбиваться от наседающих гитлеровцев.

Казалось все силы — и моральные, и физические — на исходе. Мороз — градусов восемь, а обмундирование вплоть до шинелей и бушлатов насквозь мокрое от обильного пота. А сердце — что молот. Вот-вот лопнет и выскочит из груди.

Но на этом наши невзгоды не кончились. За перекрестком многие из наших танкистов и автоматчиков, решив сократить путь отхода, двинулись через снежное поле правее дороги. Этого соблазна не избежали и мы с Кожановым.

А враг как будто этого только ждал. Раздалось несколько залпов из шестиствольных минометов. Взрывы легли густо. Сколько наших осталось там лежать! А затем во фланг ударили пулеметы. На поле, само собой, укрыться было негде.

Случилось так, что мы с Кожановым шли среди замыкающих, и, может, фашистский пулеметчик просто решил начать с нас, а может, думал поупражняться, проверить, с какой очереди уложит этих двух русских.

Два веера пуль взвихрили под ногами снежную пыль. Мы бросились на землю. Лежим и не шевелимся: авось, пронесет. Пулеметчик дал еще две-три короткие очереди пули вгрызались в снег совсем рядом, — а затем, посчитав, что мы убиты, перенес огонь вдогонку отходящим.

Кожанов, незаметно развернувшись, прицелился из своего карабина, выстрелил по пулеметчику, но промазал.

Передернул затвор и выругался: кончились патроны. У меня в обойме «вальтера» осталось всего два патрона. Да и что сделаешь пистолетом на таком расстоянии.

Посмотрели друг на друга, вскочили одновременно и рывком бросились дальше. А фашист, похоже, наблюдал за нами, потому что через десять-пятнадцать метров очереди уложили нас опять.

Лежим, как и прежде, затихли. А он даст очередь и выжидает, будем ли шевелиться? И так несколько раз. Обидно так глупо умирать. Лучше бы погибнуть в танке или в рукопашной. А тут паршивый фашист безнаказанно расстреливает, и ничего ему не сделаешь…

Глянул осторожно вправо и влево, вижу: метрах в пяти от меня находится неглубокая воронка, а рядом — убитый солдат с карабином. Мелькнула искра надежды. Собрав в комок все силы, какие еще оставались, сделал рывок, метнулся туда и, подхватив карабин, упал в неглубокую воронку. Тогда я не заметил даже, стрелял пулеметчик или нет, — живой ведь! Осторожно выглянул: Кожанов на том же месте.

— Ты жив?

— Вот только руку задело…

— Потерпи немного, не шевелись.

С дрожью в руках взялся за карабин: в магазине — два патрона и один в патроннике. Конечно, не густо…

Сняв танкошлем, присмотрелся, где засел пулеметчик. Метрах в ста пятидесяти, за небольшим бруствером виднелась каска и угадывались очертания ручного пулемета. «Ага, вот ты где, гад. Теперь-то я достану тебя».

Конечно, трех выстрелов маловато. Значит, надо взять нервы в кулак и если промахнуться, то не более двух раз.

Пристраиваюсь поудобней, чтобы бить наверняка. Но почему так предательски дрожат руки и слезятся глаза? Сделал вдох-выдох. Кажется, успокоился.

Прицелился, затаил дыхание и, как учили, плавно нажал спусковой крючок. Почувствовал толчок в плечо — отдачу приклада — и увидел, что желтая трасса пули прошла рядом с каской и чуть выше. Промах! Бешено заколотилось сердце.

Быстро перезарядил и словно слился с карабином. Выстрел! Эта пуля была обычной, но наверняка — тоже мимо: над моей головой от фашиста просвистела очередь.

Остался последний патрон — последняя надежда! Как же трудно взять себя в руки в таком адском напряжении!

Ну, была не была. Закусив до крови губы, выстрелил. Пулеметчик, взмахнув руками, чуть приподнялся и, покачнувшись, рухнул.

Мы уцелели. Шинели были продырявлены пулями в нескольких местах, у Кожанова легкое ранение в руку. Трудно было поверить, что мы остались живы. Но это было так.

…На окраине Янушполя сосредоточивались наша 56-я гвардейская танковая бригада и другие части.

Комбриг подполковник Гусев давал указания, где разместить на отдых отошедших, после ожесточенного боя в Жеребках, танкистов и автоматчиков. Почувствовав себя в безопасности, мы еле передвигали ноги в ожидании момента, когда можно будет упасть на солому и забыться в желанном сне.

День шел на убыль, и стрельба постепенно угасала. Крепчал мороз: под ногами громче поскрипывал снег. Наконец, выстрелы прекратились, и, как вчера в это же время, установилась удивительная тишина.

Но что это? Внезапно послышался быстро нарастающий свист тяжелых снарядов. Все, кто мог, бросились на снег, прижимаясь к белому насту; прикрывались чем попало. Загрохотали сильные взрывы. Одним из первых упал, обливаясь кровью, подполковник Гусев, сраженный осколком в грудь.

Огневой налет был коротким, но принес нам новые потери.

Сведения о противнике, добытые дорогой ценой нашим танковым батальоном, были немедленно использованы командованием. Вся окраина Янушполя постепенно наполнялась войсками 3-й гвардейской танковой армии и другими частями.

Стояли расчехленные «катюши». На снегу устанавливались станины с мощными головастыми реактивными снарядами. Их еще называли «андрюшами». Подходили танки и самоходно-артиллерийские установки.

Все с нетерпением ожидали сигнала к началу наступления. Залп «катюш» открыл счет расплаты за жизни наших боевых друзей. А когда в один протяженный рев слились залпы орудий всех калибров и взлетели вверх с чудовищным скрежетом и воем снаряды «андрюш» — задрожала земля и жалобно зазвенели лопающиеся стекла ближних хат. Казалось, вся окраина Янушполя извергала на головы врагов пламя с раскаленным металлом.

После тридцатиминутной канонады пехота и танки пошли в атаку.

На этот раз за башней замыкающего танка мне довелось сидеть без помощника. Старшина Кожанов, заменив раненого механика-водителя, лихо вел танк младшего лейтенанта Кривчуна. А я ловил себя на том, что особенно ревностно следил за их машиной и волновался при каждом близком разрыве снаряда.

Противник огрызался слабо. Его сопротивление было сломлено: окопы, огневые позиции и блиндажи гитлеровцев так перепаханы огнем и металлом, что трудно было представить, кто там мог уцелеть.

В Жеребках мы похоронили погибших товарищей. Под троекратный залп автоматчиков опустили их тела в братскую могилу.

Обращаясь мысленно к павшим, мы называли их по именам, навсегда оставляя в памяти их лица, и без слов принимали на себя все, что не успели сделать они. Мы клялись отомстить за них и во что бы то ни стало добиться полной победы, о которой столько вместе с ними было говорено.

Сколько уже пройдено путей-дорог, сколько осталось позади холмиков с деревянными обелисками? А сколько еще предстоит пройти до Наступления мира, за который приходится так дорого платить?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *