Танковый бой на картофельном поле

Танковый бой на картофельном поле

Шел восемнадцатилетний гвардии сержант Лапушкин со своими боевыми товарищами по дорогам войны. И война то вливала их в походную колонну, то кидала в жаркую атаку, то бросала на землю под артиллерийский и минометный огонь, то направляла в опасный поиск. И всегда, в любую минуту подстерегала их жадная, ненасытная смерть.

Впрочем, подстерегала не только в боевых схватках… Погиб, подорвавшись на мине, солдат из взвода Лапушкина, пожилой с лихими гусарскими усами, уважительно прозванный папашей за его истинно отцовское отношение к сослуживцам. Шел он помногу раз хоженой всем взводом тропинке от траншеи к землянке, и вдруг — взрыв, Когда поднимали тело, то в руке погибшего увидели уцелевший клочок бумаги. То было начало письма, которого папаша так долго ждал.

Танковый бой на картофельном поле— «Здравствуй, мой дорогой муженек и любимый папочка! — вместо прощального слова читал гвардии сержант Лапушкин письмо над могилой солдата.— Низко кланяемся и говорим тебе спасибо и за твою первую весточку, трижды за то, что ты жив и здоров, и тысячу раз спасибо нашей славной армии, что освободила нас от фашистской неволи… Если бы не Петюнька, а ему, твоему меньшому, исполнилось только три годочка, нам эта каторга показалась бы вечностью…»

Ниже шли вертикальные карандашные линии: то были тонкие пальчики Петюнькиной ручонки. Лапушкин сложил письмо вдвое, бережно вложил его в нагрудный карман погибшего, сказал солдатам:

— Опускайте…

В землянке Симаков тихо сказал гвардии сержанту:

— Нелепая смерть. Будто все время ждала, шагала за ним и вот настигла его в радостный час.

Никто не отозвался на слова Симакова. Тягостное молчание длилось несколько минут. Потом кто-то спросил:

— Который теперь час?
— Точно такой вопрос я задал однажды старшине Галимзинову,— сказал Лапушкин,— а он мне ответил: «Чем быстрее в кровать, тем больше сна».

И снова — молчание. Только на этот раз какое-то особое. Филипп чувствовал, что в его словах о старшине солдаты усмотрели еще не рассказанный им случай из курсантской жизни и ждали, что, может быть, расскажет, хотя, конечно, обстановка не совсем та… «А почему, собственно, не та? — подумал он.— Угнетенное настроение — плохой напарник на войне. Разбавить его, разжижить — совсем не вредно».

— Ого я про картофельные пирожки вспомнил,— пояснил Филипп.— Как-то еще на первом месяце военной службы мать прислала мне немножко денег с приписочкой на переводе: «Наверное, голодно тебе, сынок? Дед твой сказывал: в старое время служба была долгой, а обед короткий. Так ты уж, сынок, не жалей денег — подкормись». Получил деньги и выскочил за проходную (с разрешения, конечно, буквально на минуту отпустили). Там, у забора, торговки нас, курсачей, горячими картофельниками соблазняли. Отдал тридцатку, несколько пирожков получил и жду сдачи. А торговке сдать нечем, не наторговала еще. И тут, как на грех, труба заиграла — тревога в части. Бежать — денег жалко, да и торговка уговаривает: «Минуточку, минуточку». В общем, наскребла несколько рублишек, остальное отдала пирожками. Ладно, думаю, ребят угощу. И бегом в часть. А там уже походная колонна выстраивается. Увидел все это — про пирожки забыл, за карабин и в строй. Старшина Галимзинов только глазами повел, а ротный как бы совсем не заметил. Ну, думаю, пронесло. «Провоевали» мы под Чебоксарами более суток и вернулись в городок. На вечерней поверке едва на ногах держимся, а старшина перед строем как по бульвару прогуливается, будто не мытарился вместе с нами. В конце поверки слышу: «Курсант Лапушкин, выйти из строя!» Вот тебе и «пронесло»! Вышел, повернулся кругом. Стою навытяжку, глазом не моргну: авось, мол, за выправку, за бравую стойку снисхождение сделает. Да только дождешься от Галимзинова… «За опоздание в строй по тревоге, — говорит,— один наряд вне очереди!» И вслед уточнил, что наряд этот — на хозяйственную работу. Ну а что это за хозработа, ясно. Ребята — спать, а я за швабру. Гоняю воду по полу, а что еще делать с нею — не знаю. Бросил, стал надраивать краны в умывальнике. Вышел старшина из своей каптерки, осмотрел краны, которые горели огнем, сказал: «Молодец!» Тут вот я и спросил, который час. Но вместо ответа он снял с себя гимнастерку и рубашку, вытащил тряпки, мокнувшие в ведре, подал мне одну и говорит: «Смотри и делай точно также, как я». Глянул я на его широкую, мускулистую спину, а она и под лопаткой, и вдоль позвоночника в розовых рубцах… В общем, схватил я мешковину и за какие-то три минуты собрал воду. Пол проглянул белизной. «Ну,— говорит старшина,— а теперь чем быстрей в кровать, тем больше сна». О чем и вам напоминаю,— закончил Лапушкин.

Вскоре обитатели землянки погрузились в сон. А чуть свет командир роты вызвал к себе гвардии сержанта Лапушкина.

— Только что был у командира полка,— сказал он.— По полученным ночью данным, гитлеровцы намерены небольшой группой совершить вылазку в деревню Повитное, где вы взяли двух «языков». Задача вашего взвода — устроить западнее деревни засаду и встретить противника как положено. В случае чего — держаться до подхода подкрепления. К деревне не подпускать ни в коем случае.

Лапушкин скрытно провел свой взвод за деревню к дороге. Бойцы оседлали ее, окопались в кустарнике и на картофельном поле. Командир взвода проверил, кто как расположился. Симакову приказал ниже опустить свой пулемет и увеличить сектор обстрела. Прошел к лесу и посмотрел оттуда, не выдает ли чем себя засада. Вернулся и залег в отрытом и замаскированном окопчике под кустом вербы.

Солнце уже повернуло за полдень, торопится к горизонту, слепит усталые глаза, а противника все нет. Лапушкин прилип глазами к биноклю, ощупывал каждую складку местности, по которой вихляла дорога. Никого.

«Что ж, не все данные подтверждаются…» В голову лезет всякая думка. Даже про кругловские земли, что в Подмосковье, вспомнил. Особо припомнился тот хмурый день, когда на два трактора — его и Артема — остался один комплект моторных свечей. Выходило: одному — простой, другому — работа. Простаивать ни тому ни другому не хотелось. В тылу без дела, что на фронте без винтовки. Потянули жребий. Прежде чем бежать в МТС, Лапушкин, которому выпал простой, перевалил на своем тракторе через дорожный кювет и встал поперек дороги. Здесь он вывернул свечи и передал их Артему: «Паши, а я позагораю».

«Загорать» тогда Филиппу долго не пришлось: вскоре подкатила полуторка, засигналила на все поле. Он бросился к шоферу: «Помоги, дяденька! Одолжи! Встретимся, сочтемся…» «Детей насажали…» — проворчал шофер, осматриваясь, куда бы объехать. Убедившись, что объезд невозможен, выругался и полез под сиденье. «Я мигом, дяденька»,— заверил Филипп, держа в руках драгоценные свечи. «Меньше болтай, а быстрей слезай с дороги. Да тут же свечи верни!» — предупредил шофер. «После посевной — или ни с места!» — с отчаянной решимостью вдруг заявил незадачливый тракторист. «Значит, обманул!»— обескураженный такой неблагодарностью, выкрикнул шофер и, склонившись в кабине, чем-то угрожающе загремел. До слез стало стыдно Филиппу, не сказал, а простонал: «Что же делать, пахать ведь надо, земля сохнет…» Шофер только рукой махнул: убирайся, мол, с дороги, пахарь липовый…

Сделал Лапушкин что надо, крутанул ручку, и мотор ожил. Пропустив шофера, он хотел было ехать на свое поле, но увидел бегущего Артема. Тот что-то кричал. Голоса из-за рокота мотора Филипп не слышал, но по поднятой руке друга догадался, что плакали его столь недобросовестно добытые свечи. Артем перемахнул кювет, показал две свечи с лопнувшим фарфоровым сердечником. «Не меняться же местами,— время только тратить. Позагорай еще».

Пришлось снова загонять трактор на дорогу. На этот раз Лапушкин простоял около часа. В небе еще пели жаворонки. До самого леса раскинулось поле черной пахоты с единственным Артемовым трактором. Задремал было Филипп на солнышке, но тут гудок эмки словно кнутом огрел его. Подбежал к машине, а оттуда ругань: «Чего встал? Освобождай дорогу, растяпа!» Это водитель. «Не могу».— «Как это не могу?» А это уже густой и недовольный голос человека, сидящего на заднем сиденье. В нем Лапушкин узнал директора Куровской МТС. «Кажется, влип»,— ужаснулся он. Стал врать напропалую, дескать на другое поле перебирался и мотор заглох, а когда проверил, то оказалось, что свечи лопнули… вода попадает. «Так уж все сразу и лопнули?» — мягче спросил директор, чувствуя подвох парня.

«Так вышло…» «Уши тебе, щенку, оторвать за такое дело»,— бранился шофер. «А что уши? — пошел в атаку Филипп.— Их заместо прокладки не поставишь и вместо свечи не воткнешь». «А вот я сейчас проверю»,— сказал шофер, направляясь к трактору. Минуту глядел, потом неожиданно похвалил: «Молодец! В чистоте содержишь. Так и быть, премирую тебя из своих запасов. Прокладку после подгонишь, а свечи настоящие, тракторные. На такой вот случай храню».

Весело в тот день работалось Филиппу Лапушкину на последнем клине куровской земли. Впереди было лето. Уборочная страда! «А тракторы! Тракторы! — наседали они с Артемом на бригадира.— На чем работать?!»

Танковый бой на картофельном полеТанки!.. Танки! — услышал Лапушкин. Он и сам их увидел. Они сползали по холму ромбом: первый и задний грохотали по дороге, левый — зеленым картофельным полем, правый — яровым.

Впереди пылил мотоцикл с пулеметом на коляске. На танках, как серо-зеленые наросты, солдаты десанта.

Командир взвода приказал Волгину уничтожить гранатой мотоцикл, когда он поравняется с ним. Огонь открывать по сигналу.

Враг все ближе. Ревет металлическим лязгом поле.

Вот уж мотоцикл поравнялся с правым флангом засады. Затем прибавил скорость, обдав пылью кювет и придорожную траву. Не ждут оккупанты нападения, гогочут беззаботно — это Лапушкин видит по их открытым ртам. «Что ж, веселитесь себе на здоровье,— зло подумал Филипп, беря одного из десантников на прицел.— Недолго вам осталось гулять по советской земле».

Когда танковый ромб оказался перед засадой, Лапушкин ударил из автомата — это и был сигнал, на который тотчас же откликнулись приданные взводу противотанковые ружья. Пошли в ход противотанковые гранаты. Дробно застрочили автоматы. Краем глаза Филипп увидел, как взрывом подкинуло мотоцикл и он развалился на куски. Командир взвода не ожидал, что, выбросив в белесое небо черные столбы дыма, один за другим вспыхнут сразу три танка. Четвертый, отползая, отстреливался. Его огонь шел перелетом, не причиняя взводу ущерба.

— Бейте, бейте, пока мечутся! Отсекайте десант от танка! — кричал Лапушкин.

Десант разметало. Из горящих танков один за другим выскакивали гитлеровцы. Одни тут же падали замертво, другие, соскользнув с брони, по-пластунски юлили по земле, вжимаясь в борозды, скрываясь в ботве.

Стелился, туманом расползался дым по полю, прикрывая отходящий танк и замыкающий мотоцикл. Ошеломленный враг дрогнул, однако вскоре ощетинился, стал огрызаться; на правом фланге, при поддержке танка, активизировал свои действии десант. А тут, как назло, пулемет Симакова замолчал. «Ранен, что ли?» — мелькнуло в голове Лапушкина. Гвардии сержант направил отделение автоматчиков в обход правого фланга немцев, одному из бронебойщиков приказал занять запасную огневую позицию и бить по уцелевшему танку, а сам бросился к Симакову. Взглядом определил: убитых нет и пулемет цел. «Что?» — спросил он взглядом.

— Перекос!.. Не выбью патрона…

Выковырнули финкой. Каждая секунда казалась вечностью. Бухали взрывы гранат, не умолкал отчаянный перестук автоматных очередей, осами проносились пули. Сквозь разрывы в дымной завесе видно было, как фашисты скапливались за уцелевшим танком, готовились к атаке. «Ударят — сомнут», — с тревогой думал Лапушкин. Он вставил новый диск, открыл огонь.

— Вот, получайте! — выкрикнул гвардии сержант, видя, как бежавший в рост вражеский солдат, взмахнув руками, упал. Другой залег, выжидая, пока танк продвинется дальше. Но танкист, опасаясь прицельного огня бронебойщика, снова попятился назад и укрылся за холмом.

Отделение, посланное Филиппом в обход, с криком «ура» ударило во фланг изготовившимся к атаке десантникам, одновременно Волгин со вторым отделением, по знаку гвардии сержанта, атаковал противника в лоб. Решительность, отвага и хладнокровие гвардии сержанта Лапушкина .и его подчиненных решили исход боя.

Свели в одно место пленных, осмотрели убитых, подобрали раненых и оружие.

— Занять позицию на той стороне оврага, перед деревней. Пленных закрыть в сарай под охрану,— распорядился Лапушкин. Он осмотрелся кругом и, увидев подходившего помкомвзвода, улыбнулся.— Значит, все живы? Вот и хорошо.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *