Женщина с медалями «За оборону Кавказа», «За отвагу»

девятьсот дней блокады сражался на Урицком рубеже
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

12 февраля 1943 года Добрый друг мой, Зорька! Сегодня исполняется девятнадцать лет нашей дружбы. 12 февраля 1924 года я послал тебе первое письмо. В подарок к этому дню я хотел написать поэму о дружбе, да сил своих не соразмерил и написал только одну четверть того, что задумал. Пришлось поэму отложить. Прими, мой друг, послание в стихах. В послании говорилось о любви, о желании встречи, были там строки:
Лес! Я хочу так тишины природы, Чтоб из ушей повыбить орудийный гул, Что настучали боевые годы.
Лес быстро к жизни бы меня вернул!

В неоконченной поэме—картина жизни, о которой мечтал умирающий на госпитальной койке поэт:
Приснилось ему бирюзовое море И мраморный город, весь в белых цветах! Не счесть парусов в этом водном просторе, Не счесть самолетов в седых небесах!..

«Главная моя забота—остаться жить, потому что вопрос этот пока остается открытым» — это строчка из последнего письма Михаила Федоровича Вашкевича. Скончался он 28 марта 1943 года от туберкулеза и истощения, как сказано в выписке из истории болезни. «Где похоронен, неизвестно»,— помечено там же. Родные приносят цветы на Пискаревское кладбище и кладут их к братской могиле, обозначенной годом тысяча девятьсот сорок третьим. При всей кошмарной массовости смертей было что- то и привнесенное тем временем: в этом полном нестарании обозначить место последнего успокоения каждого человека. И вот след этого отношения: ведь до сих пор обелиски, посвященные памяти воинов Великой Отечественной войны, по всей стране в большинстве своем — безымянны.

Вспоминаю, как в Пскове отец Марка мне говорил: «Если бы только узнать, где его могила. Если бы только знать…» Сейчас я могла бы ему рассказать, где погиб его сын, да для него запоздал рассказ. Несколько лет прошло с тех пор, как прочла дневники и письма трех бойцов. По праздникам мы обменивались с их родными звонками и приветами, приток открытий и совпадений иссякал. И вдруг однажды… Невероятным даром стала для меня подпись к снимку, случайно принесенному в редакцию. «Каждый год в День Победы,— пояснялось на обороте фотографии,— встречаются у развалин своих домов в бывшем поселке Клиново на окраине Ленинграда его довоенные жители. Они приходят сюда теперь уже с детьми и внуками, вспоминают свое детство». Клиново…

Клиновские дома! Их следы разыскивали родные Марка и Ростислава, я пыталась найти такое название в картотеке Государственного музея истории Ленинграда— бесполезно. Наверное, надо было искать настойчивее, да это и тревожило подспудно. И вдруг—Клиново!

— Ходит нас до двухсот человек,— так начала рассказ о Клинове и клиновцах Мария Александровна Пронякина.— До войны это место было красивое, удобное, и там решено было поселить рабочих нескольких заводов Кировского района. В конце тридцатых годов были построены шлакоблочные дома — серые, четырехэтажные, всего их было пять. Поселились там многосемейные. Квартиры были и коммунальные, и отдельные, а двери не закрывались — замков не водилось. Мы жили— как больше я и не видела! Выходили вечерами с аккордеоном, с банджо, с гитарой, пели. Выносили патефон, танцевали, площадка была настоящая, утоптанная. Лыжи — одна пара на всех, коньки — в очередь, а катались все! И на санках с гор, и купались… Озеро там до войны было огромное, прекрасное. Это ведь шереметевские бывшие «розовые» дачи.

Плотина была с мостом, грот, мельница настоящая, и даже мельник там жил — старик, он открывал шлюз, и тогда лился ручей. Бабья речка — нам по пояс, там мы учились плавать, а уж потом — в озеро, где со дна холодные родники. Еще мой папа, Александр Михайлович Тимофеев (он на Кировском заводе проработал сорок лет) был «красный мастер»—ходил в чем-то там помогать мельнику. Не мы одни на озере отдыхали — и из Ленинграда приезжали сюда семьями, с бельевыми корзинами пирогов, с самоварами…

А в конце сентября сорок первого, числа, наверное, двадцать четвертого — двадцать пятого я уходила из Клинова, наверное, последней. Немцы пришли в Урицк пятнадцатого сентября. Клиново оказалось на нейтральной полосе, а место наше на горе — под самым обстрелом. Труп на трупе лежал— тут и красноармейцы, и жители, которые шли в Ленинград. В наш дом в тот день попало шесть снарядов. Убило сестру, брата, маму. Мама держала на руках внучку. Когда упала, девочку собой закрыла, та и осталась жива. Невестку в ногу ранило, я поползла к нашим через Бабью речку, привела двух санитаров, они невестку на носилках унесли. У меня на руках девятимесячная дочка сестры осталась. А мне девятнадцать, и как с ней быть — не знаю. Рядом с нами был совхоз инвалидов. Вот оставлю соседке тете Юле девочку — сама туда, за картошкой, крупой или что дадут. Жили уже в землянке, солдаты мне в окоп козу приволокли, чтобы молока для девочки подоить, да я не справилась… Пальба, гул, ребенок плачет. Уходить самим нам не велели: «Ждите, за вами придут!» И верно, в какой-то из дней наши отбросили немца немного, пришли моряки: «Быстро, быстро, всем уходить!» Мне полотенцем вот так спереди Томочку привязали, а сзади рюкзак привесили, иду да падаю, стрельба кругом…

война

Держу в руках красноармейскую книжку Марии Александровны. Когда-то видела в музее такую же—Ростислава Хотинского, возле этих домов погибшего. Запись амуниции женщины-бойца читаю впервые. Графа «Шаровары ватные» перечеркнута, написано: «Чулки шерстяные», вместо «Рубаха нательная»: «Сорочка женская», размер 44… 36-я отдельная зенитно-артиллерийская дивизия, 1-я батарея, 313-й пулеметный полк, первая рота. Командир отделения.

Медали «За оборону Кавказа», «За отвагу» (спасала раненых на переправе через Дон). Почти до Берлина дошла. Снимок, сделанный в Варшаве («Полька мне волосы уложила»). Целая жизнь.
— Когда же вы после войны стали в Клиново приходить?
— Девятого мая сорок шестого года пришли. Там были таблички: «Осторожно, мины!» Стоял еще наш мост-шлюз, а озеро было выпущено. Как собирались? Искали друг дружку. «В Клиново пойдем?» — «Пойдем!» Приходили наши старые кавалеры — с гитарой, банджо, с аккордеоном. Правда, сильно поуменьшилось клиновцев за войну. И сейчас нас наше детство объединяет, мы не друзья уже, мы — семья. На целый день туда уходим — и в дождь, и в снег — и собираем палки, костер жжем, если холодно,— и так до вечера. Придем, сперва поплачем, а потом ничего, отходит горе. Тут и посмеемся, вспомним детство. Все несем цветы, кладем на камни.

Могилка у нас там есть: дети были убиты, мальчик и девочка. Дети лиговские приходят, плетут венки из одуванчиков. Ветераны бывают — правда, их совсем мало. Жители идут. Спрашивают: «Вы что собираетесь — воевали здесь?» — «Нет, — говорим,— мы тут жили…». Быстро растут деревья и дети.

Так ли давно я здесь гуляла с друзьями? Дочки бы ли малы, а березки тонки. Теперь—неожиданно мощно, явственно — зеленая высокая линия по извиву прежней смертной черты. Все так же белеют надолбы с надписями; «Аллея Канонерского завода», «Аллея судостроительного завода», других предприятий. Девятьсот берез. Песчаная тропа между ними. Спешу. Сказали: рядом с Объединенной больницей. Слева от тропы — строения, а справа… Справа только высокие травы, кусты, да какими-то извивистыми потоками светятся заросли белых цветов. Вдали большое красное солнце опускается за линию белых домов. А здесь, над кустами и травами, сумрак и что-то еще — невыразимое. Тропка в траве на право — вот они, камни Клинова. Угольно-серые камни с гнутыми прутьями металла. Вот и тропа к огороженному столбику со звездой: Здесь 18 сентября 1941 года погибли:

  • Николай Васильевич Тихомиров,
  • Софья Кирилловна Ляшкевич
  • и трое безымянных бойцов,
  • при защите города Ленина от фашистов мальчик и девочка — Коля и Соня.

По праву человека, вбирающего чужую боль, утверждаю: нужно создать мемориал на месте рабочего поселка Клиново. Я его вижу таким: пусть из этих камней вырастает лестница дома. Довоенного дома в Клинове. Пусть сбегают по ней ребятишки и по пути — «Тетя Нюша, у вас пирожки сегодня?» — угощаются с доброй руки. Пусть танцуют у невидимого дома пары, пусть на одной из площадок стоит, отжимая волосы, бронзовая девушка («…Шура считался моим ухажером, Колин брат. А мать его была банщица, я купаюсь — она поглядывает… Теперь на встречи наши ходить она уже не в силах, а все дочку спрашивает: «Катя, а Мария приходила?»— «Приходила».— «Катя, а она все красивая?» Шурину могилу тоже отыскали, только отсюда далеко, под Тулой. А Коля вот здесь в Клинове лежит»).

Клиново и в самом деле стояло очень высоко. Отсюда, с его развалин, виден Финский залив, ближе — кварталы юго-запада, трамвайная линия, шоссе, потом плавни, которые вскоре перережет Дудергофский канал. И тогда, перекинув через него мост напротив Клинова, можно было бы сделать оттуда, снизу, высокую лестницу наверх, к мемориалу. Люди бы поднимались и слышали то запись звуков боя, то песню-символ: Рио-Рита, Рио-Рита, вертится фокстрот. На площадке танцевальной Сорок первый год…

Сорок первый… Не стало на земле поселка Клиново. Не стало Сони и Коли. А когда ленинградцы идут аллеей Славы, то у каждой из девятисот берез найдется кому остановиться и себе сказать: «Вот в этот из девятисот дней случилась моя горькая потеря». Высокими стали березы. Быстро растут деревья и дети, но и те, и другие беззащитны перед войной, сильнее которой — только память. Пусть память пересилит войну и здесь, на месте когда-то счастливого поселка Клиново.

Вот так узналась еще одна история из летописи Великой Отечественной войны. Так нашлось место, где погибли два разведчика. С их родными мы мерили шагами расстояния, оставляли в густой траве цветы. В письме к матери Ростислава Хотинского Михаил Вашкевич писал: «…и друзья Славы создадут из мрамора его портрет». Вот пусть и встанет в двухстах метрах от развалин левого клиновского дома и еще на двадцать метров левее скульптурная группа «Разведчики» — на месте, где погибли герои, у которых нет могил.

Отклики на публикацию в еженедельнике «Ленинградский рабочий» стали приходить сразу же. «Уважаемый товарищ редактор! Ваш призыв создать мемориал на месте рабочего поселка Клиново (на оперативных картах военного времени это место обозначалось: «Клиновские дома»), с которым выступила газета 20 июня 1966 года, поддерживают ветераны войны, защищавшие Ленинград на рубеже Урицка (Лигова), у стен Кировского завода.

Несколько лет назад вопрос об увековечении памяти защитников Ленинграда на ключевом рубеже, от защиты которого зависела судьба города, мы поднимали перед общественными организациями города, но до конца это дело не довели и потому особенно рады выступлению газеты. Считаем, что нужно сохранить в естественном виде Лиговское поле, создать мемориальную зону — начало Зеленого пояса Славы — «Кировский вал», от обелиска на берегу реки Дудергофки у станции Лигово до памятника «Якорь» на Петергофском шоссе, включая пойму реки Дудергофки. Ветераны 109-й Краснознаменной стрелковой дивизии (бывшей 21-й дивизии НКВД) еще могут показать каждую подробность дислокации войск. Мы считаем, что нужно восстановить участок полевой обороны: траншеи, землянки, ОП и НП (огневые и наблюдательные пункты). Вся эта территория должна быть объявлена заповедной. Здесь должен быть создан мемориал. А. Копытенко, 6ыеший командир батареи, И. Васильев, бывший командир взвода».

…Это мне кажется невероятным, но я сижу рядом с Анатолием Терентьевичем Копытенко и слушаю рассказ человека, который все девятьсот дней блокады сражался на Урицком рубеже, а орудия его батареи стояли как раз в развалинах клиновских домов. Он показывает снимок из книги, изданной зарубежными историками. Развалины клиновских домов, а через них ясно просматривается, как говорит Анатолий Терентьевич, мартеновский цех Кировского завода. Надпись: «Вид Ленинграда. Сентябрь 1941 года». Когда захватывали «языка», рассказывает ветеран, и спрашивали о ближайших целях фашистских войск, ответ был постоянным; «Взять Кировский завод — ключ к Ленинграду», — Потому мы и стояли здесь насмерть…

Анатолий Терентьевич, горный инженер и пограничник, в войну стал артиллеристом. Он принимал орудия прямо на Кировском заводе. Сначала батарея стояла у Красненького кладбища, где теперь установлен танк-памятник. Затем пушки перебазировали к Урицку, втащили их сначала на второй этаж клиновского дома, а когда здания поселка были окончательно разрушены,— закопались в развалины, сделали накаты и так держали оборону. А поддержкой, самой сильной, был Кировский за вод. Туда отвозили ремонтировать орудия—сначала тянули вручную на ремнях, по «долине смерти», а дальше лошадьми. Кировский завод изготовил для дивизии и «плавучие землянки» — броневые колпаки.

— Ведь плавни-то, где теперь парк имени Ленина, надо было тоже защищать. А как? Вот эти бронированные землянки мы и называли «лодки»—в них только- только, согнувшись, помещался боец, но оборону держал. Вот так, вот так. Если мы не запечатлеем в натурных экспонатах сейчас то, что так явственно помнят ветераны,— может исчезнуть из общей памяти то, чего нельзя забывать.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *