Жизнь надо было начинать заново

ленинград
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Не знаю, что нас сплотило. Может быть, сами были такие.— Лидия Андреевна берет сигарету. Она высокая, по-спортивному стройная. На ней синий берет, серое пальто прямого покроя. Она ведет нас в комнату перед оранжереей, и мы сидим там и разговариваем за покрытым клеенкой столом. Пахнет землей, астрами.— Что сплотило?.. Вот, например, кончали мы десятый класс, а Валя Чернышев заболел и оказался прикованным к постели. Помню, он лежал в саду, и мы к нему приходили. Мы его и на майскую демонстрацию повезли — машину достали. Валя Жукова тоже много болела, так ее весь класс опекал.

А Марк… Мы подружились с ним, пожалуй, больше в Ленинграде. Он учился в Технологическом, я — в ЛИИЖТе, но он часто заходил ко мне в общежитие. Захватит кого-нибудь из наших (многие ведь в Ленинграде учились) и идет, а однажды весь класс у меня собрал, и наша вожатая Зина пришла.

Как-то был такой случай.— Лидия Андреевна улыбается себе самой,— Отец мне сказал, что, если поступлю в институт, могу обрезать косу. Вот я и обегала все парикмахерские, но никто эту косу резать не соглашался, в последней один решился. И вот я стучу. Марк открывает дверь и по привычке—руку мне за спину, чтобы дернуть за косу, а рука скользнула по спине… Как они лупили меня!..

Хорошо помню — с финской войны мы встречали эшелон лыжников. Марк ведь пошел добровольцем, наши ребята из института тоже ушли. Весь город их тогда встречал с войны. Площадь у Финляндского вокзала заполнена народом, только проход посредине оставлен. Они шли строем, в белых полушубках. Без лыж. Мы стояли на мосту. И вдруг из строя—Марк! Он тогда мне рыжую кошку с войны привез. «Только,— говорит,— с ней надо по-фински говорить, она иначе не поймет». Долго у нас она жила, эта кошка…

Марк мне потом билет принес на вечер бойцов лыжных батальонов во Дворец культуры имени Капранова. Но там я его не встретила — очень много народу было. Помню, пел Касторский и нас поднял хором петь «Дубинушку». — Лидия Андреевна,— спросила Юлия,— а не знали ли вы подругу Марка, девушку из Белозерска? Мы прочли в дневнике Вашкевича, его фронтового друга, что ему писала однокурсница…

— Из Белозерска? Нет. Не знала. Да и зачем ему было приходить ко мне с девушкой? Нет, не знала… Какой он был? Хороший! Хороший парень, умница, добрый, любил пошутить, поиздеваться. Звал меня — «Ефим в наушниках». Ефимова — моя девичья фамилия, и прическа у меня была такая: я косы на уши накручивала. Мы всегда все вместе были. Очень сильный класс. Все поступили в институты, за исключением Лизы Никитиной: она поехала к брату в Кострому и задержалась, не успела сдать экзамены. Лиза Никитина всю войну провоевала, под минометным огнем обморозила легкие… Коля Вебе недавно скончался — на войне был ранен в позвоночник. Андрей Ризоположенский… Я сейчас вспомню — по партам…

— А с кем наш Марк сидел?

— С Володей. А я — напротив. Передо мною — Юра Трифонов… Все хорошие были! Везде вместе. У Марка собирались, у меня. Мы все вращались около Дома пионеров, в детском Парке культуры и отдыха… Начнешь письма смотреть — больше вспомнишь. Ехали на лодках, а потом рассорились, а почему? Не припомнить.

ленинград

Аттестат с золотой каемочкой (тогда медалей не было) получили Марк, Моля, Вовка, Нина.,, Вовка звал Молли Махлей, она была в него влюблена, а он — нет. Вообще- то она неплохая была девушка, но держалась несколько жеманно, на нашем фоне казалась барышней… А кто же пятый?.. Пятеро ведь получили отличные аттестаты.

— А Марк любил кого-нибудь в классе? — спрашивает Юлия.
— Не знаю…— Наша собеседница улыбается своей юности.
— Познал ли он хоть это чувство? — вздыхает серьезная Юлия.
— Познал, познал…— отвечает ровесница Марка.

А вечером мы собрались в доме Марка, и он был в этой комнате в воспоминаниях матери, отца, сестер. — Есть такие люди, о которых и один раз вспомнить не надо. А этот…— Старый человек в кресле у окна закрывает глаза и поднимает брови, и это обозначает, что никаких долгих лет не хватит, чтобы перестать вспоминать о сыне.— Нам говорят: зачем нужно вспоминать его день рождения — только тревожить себя. Но мы считаем — он должен быть с нами в этот день, должен быть дома.

— Я очень болела и все ждала, что вот приедет из Ленинграда Марк — и я сразу выздоровею,— вспоминает Анна.— Мы ведь были очень дружны, хоть я была моложе на три года, он брал меня всегда в свою компанию, я росла с его классом. Но брат все не ехал, и уже вызвали «Скорую помощь», меня несут на носилках по лестнице… И навстречу — Марк! Только что с вокзала. Он взял меня на руки и понес. После я слышала, как женщины в палате говорили: «Какая молоденькая, а уже замужем!» — не могли представить, что это брат сидел ночами рядом со мною.

— Как болела, как болела! Это только нам известно, сколько в нее вложили, и вот — дотянули. А Марк… Если бы был Марк! — говорит мать, женщина с тонким лицом, белоснежными волнистыми прядками, зачесанными за уши, худенькая и легкая. Она рассказывает, как он приходил домой и их обоих, отца и мать, брал под руки: «Мои дорогие! Мои дорогие!» Такой был любимый мальчик… трудно передать…

Но это уже и все, что смогла сказать в тот вечер Минна Марковна, потому что лихорадка стала трясти ее, дочери уложили ее в постель в соседней комнате, включили грелку, понесли чай.

Мы спешили оставить дом, чтобы дать покой матери Марка. Она ведь встала с постели, когда мы пришли. Седые одноклассники поздоровались с отцом Марка, расцеловали мать и сестер. Они гоже фронтовики, вспомнили довоенные осоавиахимовские учения. Псков был городом приграничным, школьники участвовали в этих учениях, были связными-велосипедистами.

— Да мы и уходили из дома, взяв только велосипеды,— вставил слово хозяин дома.— Ничего не захватили больше, вот, в рубашке и тапочках.

— Марк взял еще Юлину вышитую сумочку,— добавила Анна,— очень он любил Юленьку.
— Мы уходили из Пскова последними,— продолжает отец Марка.— У нас была договоренность, что Минна (она уехала с младшими детьми и моими родителями раньше нас) будет оставлять мне письма на каждой станции.

Проедет Опочку — оставит письмо. Проедет Остров — опять оставит письмо на «до востребования». Стратегия!—говорит он, вздергивая подбородком.— И я знал, что они живы…

Из эвакуации они возвратились в Псков, как только его освободили. Дома и улицы не было. Жизнь надо было начинать заново, старыми остались только друзья — свои и Марка. Своих сверстников теперь уже нет, а постаревшие ровесники сына приходят в дом к его родителям.

Разговаривали мы с ними уже по дороге, простившись с родными Марка. Синева, проступившая на лице матери, то, как она выпрямилась в кресле,— пугали, не шел разговор.

А наутро, к счастью, все обошлось. Врач «Скорой помощи» так и сказала: «Это нервы». Когда Юлия хотела пригласить меня обедать к себе (она с семьей живет отдельно), Минна Марковна твердо сказала: «Это моя гостья!» И как я была рада, увидев ре выходящей из комнаты мне навстречу!

Мы гуляли с друзьями Марка по вечернему Пскову, и они вспоминали, как жгли костры на Островах, как в столетие Пушкина ставили спектакль, в котором Марк играл Мельника…

— Когда в выпускном классе Володя Эрглис остался без отца и матери (их арестовали в тридцать седьмом году), наша классная руководительница Софья Ивановна каждое утро заходила за ним и вела его в школу. Или Марк заходил…

— А помнишь, как Галина Васильевна тебя письмами бомбардировала? — напомнили бывшему мэру Пскова.

Учительница истории Галина Васильевна Проскурина писала ему: «Леня, не разрушай Плехановский Посад!»
— Да, учителя наши на всю жизнь остались для нас учителями…

— Мы все были тогда физкультурниками и на финскую войну пошли как лыжники. Это была первая прикидка — на доты шли в открытую, и нас косили из минометов. Потом, на Отечественной, нас считали опытными командирами.

Старинный Псков… День второй мы провели с Юлией в городе, обойдя его кремль, рынок, набережную реки Великой. Белые церкви с зелеными и серыми луковицами глав стоят посреди новой застройки, чаще в сквериках, а то и просто во дворах. Они побеленные, но пустые, либо же заняты под склады. Стены у них снаружи не кирпичные и не заглаженные штукатуркой, а как бы руками по мокрой глине ошлепанные, а потом побеленные мочальной кистью. Под куполом — непременный ободок с отверстиями и названиями: «Георгия на Взвозе», «Петра и Павла с Буя».

Юлия провела меня вдоль кремлевской стены, показала, где узкая Пскова впадает в Великую. Тут-то и стояли решетки, предназначенные останавливать вражьи суда от входа в город-посад. «У решеток»,— говорят привычно во Пскове. У решеток нашел Саня Григорьев тетрадь с записями капитана Татаринова (каверинские «Два капитана»). У решеток любили собираться одноклассники Марка. Они и жили неподалеку, на улице Единства. Улицы теперь нет. На нынешней рыночной площади, возле древней церковки Петра и Павла с Буя, построенной в 1373 году, возле кремля и рек Псковы и Великой проходило их школьное детство.

Где-то тут торговал мороженым известный всем детям Томас. Мороженое тогда накладывалось на круглую металлическую форму, а потом выталкивалось оттуда с помощью донышка, прикрепленного к металлической ручке. Наслаждением было наблюдать, как мороженщик оглаживает ложкой края формы, как он выбирает из груды вафель две — с твоим именем…

Псков. Я бродила потом по нему и одна. Видела гимназию, в которой учился Юрий Тынянов… Взбиралась на башню, с которой далеко внизу видна река Великая и на ней — оранжевые байдарки. В тихих залах музея стояла перед картинами. Сегодня написать подобные им уже нельзя — столько в них покоя. Здесь небольшое полотно Марка Шагала: молодые мать и отец купают малыша — синее покрывало кровати, серая ванна, зеленая печь, ощущение тепла и ласки исходит от тельца ребенка. Старый Париж на картине Бориса Григорьева. Яркий «Привал комедиантов» Судейкина— синие листья, красные шатры. И совершеннейшая тишина летнего дня в картине Роберта Фалька «Розовый капот»: деревья необычайно высокой стеной заслоняют от всего крохотную часть мира, где внизу, под их сенью, у стола в лилова- той тени отдыхают две женщины. Об этом думалось еще и потому, что сейчас родные Марка читают летопись воинского пути батальона разведчиков, в котором воевал и пал смертью храбрых их сын.

Оставшись одна в гостинице, я задвинула темные красные шторы, зажгла настольную лампу и открыла специально, видимо, сделанную, размером в школьную тетрадь папку с завязками, в которой хранились письма Марка, которым было почти полвека…

19 августа 1941 года Здравствуйте, дорогие! Со мною все в порядке: жив и здоров, самочувствие бодрое и хорошее. Погода типичная ленинградская, осенняя. Но нам-то она привычна, а немцам, пожалуй, похуже нашего приходится. Ну, мое местоположение все время, конечно, меняется, но все время вблизи Ленинграда. Адреса обратного еще не дали. Что писать, больше не знаю, но только скажу вам, что фашист под моим городом получит трепку и в городе не будет. Привет. Целую вас всех. Марк.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен.
Подписаться

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *