Да мы скоро вернемся. Хочется немного поразмяться

Да мы скоро вернемся

3а три месяца, дорогой ценой оплачивая растущий боевой счет и прибавление опыта, наш молодой полк понес ощутимые потери, и, готовясь к предстоящим боям — а было ясно, что лето 1943-го станет жарким,— командование дивизии решило частично отправить поредевшие эскадрильи на переформирование для пополнения материальной части и личного состава. Местом временного базирования определили грузинское селение Старая Абаша. Так вместе с группой техников я снова отправился в тыл. Ехал, думая, что если судьба вообще существует, то моя — горбата, как «Ил».

…В первых числах сентября, получив новые боевые машины и летное пополнение, мы возвращались в Геленджик. Почти за два месяца под горячим солнцем, окруженные грузинским гостеприимством, многие обрели вполне «курортный» облик: отъелись, загорели, привели в щегольской вид форму. И хотя эти месяцы, день за днем, были наполнены нелегкой работой — вводили в строй самолеты, отлаживали вооружение и приборы, тренировали молодые экипажи,— отдыхали тоже. Купались в речушке, вечерами ходили на танцы, которые устраивались прямо на площадке у огромного раскидистого дуба. Даже в «театре» побывали: прибывшая на гастроли труппа показала под тем же дубом-патриархом, где была наскоро сколочена сцена без занавеса, «Жди меня» по К. Симонову. Помнится, от спектакля осталось щемящее чувство обделенности: иные ребята уже и здесь, в Абаше, успели обзавестись «своими» девушками, а меня ждала по-прежнему только мать.

На первых порах отдых этот воспринимался как неожиданное и счастливое благо. Но только вначале, потом же большинство из нас все нетерпеливее стало ждать отправки на фронтовой аэродром. Тем паче, что вдали от фронта гораздо объемнее, во всю ширь обстоятельств и взаимосвязей войны, представилось то, о чем в боевой горячке не успевали узнать или не приходилось задумываться. На расстоянии эти взаимосвязи действительно лучше видишь и понимаешь. Чего только стоила ежедневная сводка Совинформбюро, которую до нас, говоря языком политдонесений, регулярно «доводили».

Как изменилось все с предыдущего лета, когда мы отступали, глотая пыль Прикубанских степей, и старались на своих слабеньких «утятах» хоть что-то сделать, чтобы покрепче была преграда вражеским лавинам, растекавшимся к Волге и Кавказскому побережью! Уже лишь то, что стало возможным вывести часть полка в тыл и неспешно, основательно готовить к новым боям, само по себе многое значило. И мы верили, что эти решающие бои близки, особенно теперь, после Курской битвы и первых московских победных салютов, эхо которых взволновало и далекую Абашу. Командирам приходилось все чаще отвечать на вопрос, который, что называется, витал в воздухе: «Когда же, наконец, воевать?..» Всякий раз, правда, у них находился повод повернуть ответ на дела насущные: дескать, еще не на всех машинах девиацию устранили или оружие пристреляли, этим-то и надо получше заняться. Положение обязывает — служба! Только, если в сводке сообщалось о нашем успешном наступлении на других фронтах, было заметно, очень заметно, что такие служебные аргументы им самим надоели до чертиков…

И вот долгожданный приказ был получен, самолеты взяли курс на Геленджик. А мы, группа техников, выехали туда на «перекладных»: до Сочи поездом, потом — как бог пошлет. «Бог» в лице сочинской комендатуры выделил грузовик, однако на нем удалось добраться только до Туапсе: дальше, через Михайловский перевал, дорога оказалась закрытой. Зато в порту, сильно раз-рушенном бомбежками, но продолжавшем жить, выясни-лось, что рано утром к Геленджику пойдут сейнеры, они могут нас подбросить.

— Пошаливает фриц вдоль побережья,— рассказывал дежуривший по порту лейтенант, наверное, из запасников: его возраст и грузный, степенный вид никак не соответствовали скромному званию.— Летает… Но ничего, «тюлькин»-то флот бережком пробирается, медленно, да верно. Только пораньше суда выходят, еще затемно.

— А когда, если точнее?

— Думаю, в эту ночь до четырех все приготовим.

Да мы скоро вернемся

Спускался вечер, мы расположились на бревнах, наваленных прямо у причала, достали сухой паек, «заправились». Как теперь скоротать еще ночь? Вдвоем с Сергеем Тихомировым, младшим техником-лейтенантом, решили пойти в город. Больше никто с нами не собрался.

— Рискуете, ребята, а если что переменится?

— Да мы скоро вернемся. Хочется немного поразмяться. Что тут изменится?..

Туапсе, во всяком случае, район, прилегающий к порту, производил впечатление опустошенного города — ни людей, ни огонька. В сумерках, быстро сгущавшихся, разрушенные дома казались хаотическими каменными нагромождениями, словно принесенными обвалом с гор. Но и те, что вроде бы сохранились, зияли темными, как оскал рта, дырами или раскрывали обнаженные лестничные марши. Ближе к окраине, где мы молча остановились, подавленные этой картиной, торчали лишь печные трубы, оставшиеся от небольших домиков,— след ушедшей жизни. Тихомиров, который немного знал Туапсе, сказал: Тут недалеко, километра три, поселок в ущелье. По-моему, Нефтедар называется. Так он, говорят, цел, там народ — из тех, кто остался в городе… Пойдем?

— А не поздно будет? Совсем уж темень.

Он посмотрел на часы: – Еще только начало десятого.

— Ну, если близко, пойдем…

Поселок, хотя здесь и поддерживалась плотная свето-маскировка, мы сразу признали живым: и люди, несмотря на поздний час, встречались на улицах, и в домах кое-где да мелькал шальной лучик. А у здания, куда вскоре подошли, даже слышалась музыка — там играл баян. Потоптались возле закрытой двери. Из нее выглянул старик, на нем почему-то был ватник.

— А, морячки… Вот это хорошо, дюже вовремя. Проходите, можете без билетов — мужского персоналу в клубе очень даже не хватает…

— А что сегодня у вас?

— Как что? Танцы, конешно. Суббота, народ отдыхает…

В нас боролись два чувства: одно звало туда, в зал, к людям, к девушкам, а другое робко предупреждало — надо возвращаться. Поддаться первому было, конечно, желаннее, и Тихомиров предложил:
— Ну только на пять минут. Раз уж пришли. Посмотрим — и сразу айда в порт. Суждены нам благие порывы!..

Из клуба мы выбрались во втором часу ночи, утешая себя, что до четырех — времени отхода, как обозначил его дежурный по порту,— вполне успеем добраться обратно. И все же неясная тревога гнала нас бегом. Хорошо, что дорога назад под гору, теперь только бы не заблудиться в глухой темноте мертвого города, где так громко стучат каблуки по остаткам асфальта на мостовой.

Было еще неблизко до порта, когда с той стороны донеслось приглушенное расстоянием: «Та-та-та-та…» Пробуют моторы или уходят? Мы припустили изо всех сил. Но когда добежали, на бревнах у «нашего» причала уже никого не увидели. Из глубины бухты продолжало слышаться «татаханье».

Кинулись к другому причалу — сейнеров там тоже не было, зато стоял торпедный катер. Может, подбросят вдогонку ушедшим? Увы, на катере оказался разобранным мотор.

Обежали еще причал. Пусто…

— Если отстанем, пришьют дезертирство.

Командировочные документы у группы были общие; мы даже объяснить ничего не сможем. Тарахтенье с моря теперь доносилось еле-еле, все более растворяясь в темноте.

С отчаяния действительно ухватишься и за соломинку. Наткнувшись на лодку, почти вытащенную из воды, мы, не сговариваясь, разом столкнули ее в прибрежную волну. Так хотелось верить, что это — спасение. И весла есть, грести, скорее грести!

— Видел в волноломе пробоины, еще вечером. Далеко от входных ворот,— налегая на свое весло и глухо выталкивая слова, говорил Тихомиров.— К этим пробоинам надо идти. Проскочим напрямую — может, догоним…

И мы лихорадочно гребли, не давая себе передышки. Но туда ли? Густая темень закрыла все. Ни берега, ни огонька, вокруг только вода. Ветер катит ее на лодку, и волна за волной как бы смывает надежду, остужает наш порыв. Да разве найдешь тут хотя бы верное направление, когда не знаешь, куда несет?

Вскоре заметили, что и в самой лодке — вода, она быстро прибывала. Мне пришлось оставить свое весло, чтобы вычерпывать ее фуражкой; ничего другого для этого не оказалось. А вода все поднималась, лодка садилась глубже — видно, течь в ней оказалась изрядной…

— Давай поворачивать к берегу!

— А ты знаешь, где он, берег? — отвечает, тяжело дыша, Тихомиров.

Однако все равно гребет, гребет, а я безостановочно выплескиваю воду, пока стихия окончательно не берет верх: очередная волна захлестывает лодку через борт, она разом уходит из-под ног, и мы оказываемся в море.

…Минут через тридцать — впрочем, время определить трудно в этой непроглядной темноте, кажется, что оно остановилось,— начинает чувствоваться холод. Держаться все тяжелее, тем более в одежде. Вроде бы плывем к берегу, а может, вообще барахтаемся на месте — не разберешь. Стараемся быть рядом друг с другом, хотя и это не просто: волна разбрасывает. Постепенно охватывает какое-то безразличие, движения становятся механическими, как во сне, руки и ноги — деревянными; наверное, вот так люди и тонут, переставая все ощущать. Пытаюсь встряхнуться, но снова наваливается цепенящая вялость. Доносятся обрывки слов — это говорит Тихомиров, а что — уже не слышу, не разбираю.

И тут неожиданно раздается, катится к нам по воде из близи гулкий металлический звук — так ударяет железо о железо. Он повторяется еще и еще, пробуждая волю бороться, плыть. Сразу поворачиваем на этот звук, я что-то громко кричу — по крайней мере, самому кажется, что громко, лихорадочно загребаю, отдавая последние силы, и почти в упор наталкиваюсь головой на возникающий стеной из темноты черный борт…

Дальше — почти полный провал: как нас заметили или услышали, как вытащили, что было в ту ночь потом, представляю плохо.

…Открыв глаза, увидел, что лежу в тельняшке и трусах возле дизеля. Он работает — недаром в тяжелом сне, от которого пробудился, все время метрономом стучало, словно возвращая назад память: «Та-та-та-та». На кожухе двигателя сушилась наша измятая, скорчившаяся форма. Сверху сочился сероватый свет. Кое-как одевшись, поднялся по короткому трапу на палубу, ее чисто выскобленные доски пахли дождевой свежестью, и на носу еще орудовал шваброй пожилой моряк в робе и бушлате. Хмурое утро только-только разгоралось, море поутихло, справа от нас в нескольких кабельтовых тянулась гористая линия берега.

— Ожил? — Подошел моряк, и по нашивкам на рукаве я увидел, что это старшина второй статьи.— На нашей посудине уже давно рыбу не ловили, а тут на тебе, какие киты попались…

— Где же мы сейчас?

— Больно скор спрашивать,— согнав ухмылку с лица, жестко ответил он.— Ты сперва сам ответь, каким это путем вы в море оказались. И вообще, что за люди. Между прочим, хоть и невелик я рангом, но здесь — командир.
Пришлось объяснять, и, кажется, старшина поверил, особенно после того, как я достал из приколотого под тельняшкой клеенчатого кармана комсомольский билет — он почти не пострадал.

— Ладно, спрячь. Если все правда, можешь считать, что вам повезло. Мы ведь как раз, в Геленджик идем. Только отстали маленько от своей флотилии.

И он рассказал, что на сейнере уже почти на выходе из Туапсинской бухты остановился двигатель. («Моторист это у меня еще попомнит!») Пока чинили, потеряли час или около того, другие катера ушли. Наконец ремонт закончили, и тут-то матрос-рулевой крикнул: «Человек за бортом!» А оказалось, не один — двое, и оба мы, обессиленные, подняться сами по брошенному концу не могли. С трудом нас вытянули и сразу спустили к машине — отогреть; там мы и уснули…

— Теперь уж скоро придем на место, вот-вот будем на траверзе Фальшивого Геленджика,— заключил старшина, отвечая на мой первый вопрос.— Придем, если, конечно, немец не помешает. Тьфу на него, не люблю загадывать в пути!.. Только не взыщите, как ошвартуемся, сдадим вас из рук в руки кому положено. Дело фронтовое, лишняя проверочка не помешает…

Он мелко засмеялся — то ли тому, как вышел из положения, то ли довольный, что показал свою власть, утер мне нос; кто знает, чему именно?

Однако все это — и проверка, и амбиция — уже не имело значения. Главное — мы догоняем своих, возвращаемся хоть и чуть позже, но вместе со всей командой. Действительно повезло…

Оцените статью
Исторический документ
Добавить комментарий