На рейхстаге черкануть свою фамилию

вов

Война, если строго судить, началась для Благова в мае сорок четвертого (до этого – легкое ранение под Смоленском, госпиталь в глубоком тылу, запасной полк), но год вместил в себя то, что не вместит иная долгая жизнь. В воде он тонул, в огне горел, на мине подрывался, друзей хоронил, в погибшие его записывали. Трудно представить, что на долю одного человека может выпасть такая судьба!

А однажды пришло в деревушку Кучино, соседнюю с Выжелесом, на имя Евдокии Благовой странное письмо. На конверте адрес, буквы с корявинкой, его, Василия, почерк, а в конверте – пусто. Ни ответа, ни привета. Захолонуло сердце у Евдокии, долго и бездумно вертела она перед затуманенными глазами мертвый лист бумаги, потом кинулась к свекрови, а той сон приснился, будто ходит под окнами Иван ее покойный и жалобно зовет к себе Василия…

А просто забыл вложить сапер письмо в конверт, война память отшибла, и только через год, под яблоней, за накрытым столом, поведал он сынам своим подросшим, какой ему август выпал, месяц жатвы, когда, по народному речению, серпы греют, а вода холодит.

…Вот она, Висла! Левый берег в густой чернильной тьме. Ракеты повисают светляками, отбрасывая неровные блики. Кажется, ночь до предела накалена ожиданием утра.

— Сержант Благов, — голос комбата с хрипотцой,- боевая задача отделению: обеспечить переброску на левый берег солдат и боеприпасов.

Форсировал Благов реку Турью — и награжден был медалью “За отвагу”. Буг форсировал — и орден Отечественной войны к гимнастерке приколол. Теперь — Висла с вражеским левым берегом и нашим, правым, и ничейная вода посредине.

Рано утром, чуть заря блеснула, заклубился молочно- белый туман над водою, словно бы отнимая у нее остатки летнего тепла. С четырьмя бойцами спустил Благов на воду надувную лодку. Ободрил:

— Не трусь, ребята! Наша Ока побойчее Вислы будет, и то я ее в половодье с льдины на льдину пересигивал.

Басовито зарокотали пушки, осветив взрывами левый берег. Взвыли моторы самолетов, пикирующих на цель. Артиллерия и авиация поддерживали десант.

Гребли размашисто, доплыли до середины — и вроде обошлось. Но внезапно стеганула очередь, почувствовал Благов: подпрыгнула лодка и грузно осела; еще почувствовал слабое, точно ленивое, течение и горьковатый привкус на губах. Закричал:

— К берегу, ребята! К бе-ре-гу!

Доплыли. Выжили. С ходу столкнули в закипевшую Вислу плоскодонку. “Садись, пехота”. Благополучно выпрыгнули на той стороне. Благов миноискателем шарит; в наушниках зуммер: ровно-ровно, нежно гудит, успокоительно – нет металла поблизости, значит, мин нет. А то перебой различает натренированное ухо, пугливым птенцом свербит аж в самых висках. Мина! Взрыватель – долой: торопиться нельзя и медлить нельзя. Каждое движение выверено в этой тонкой работе. Минер ошибается всего раз! У крестьянина Благова – чутье к земле, но доверяться ему особо – не следует. Осмелеешь совсем, привыкнешь – тут тебе и “прописка” на тот свет.

Сделал Благов проходы в минном поле для стрелкового взвода и вслед за стрелками побежал к ближним домам. Домов десять: так, не село, не деревня, “осколочек”. И в одном дворе немцы кашеварят. Костерок развели, картошку чистят, крупа в ведре побулькивает; автоматы к завалинке прислонили.

— Ну, потеха, ребята! Прямо на завтрак свалились, а хозяева пятки смазывают. Не ждали!

— Теперь к Гитлеру – на обед! – шутили бойцы.

— Хотел я, парень, – продолжал Василий Иванович,- на рейхстаге черкануть свою фамилию, да недосуг: и после победы нашему брату, саперу, забот было полон рот. Фрицы мин понапихали, видно, лет на десять, с запасом. Чуть споткнешься, с прохода ступишь – и на тебе подарочек! Не успеешь “мама” крикнуть,- продолжал свой рассказ Василий Иванович.- Я это вполне резонно говорю, потому как сам подрывался. Правда, не в Берлине, а раньше. Продлевали мы с рядовым Калабиным минное поле. Я мины заряжал, он ставил. В три ряда. Против танков. Идем, друг с дружкой тихо переговариваемся. Мол, работа наша веселая: то разминируем, то минируем. И … как сейчас помню, а вернее, не помню, а слышу: треснуло под ногами, покатился я ванькой-встанькой, а дальше – мрак и холод, ровно в могиле.

вов

К вечеру глаза разлепил: шинель вся влажная, из щеки осколок вынул, из ушей кровь сочится. Соображаю туго. Где свои, где ихние, поди разберись. Дополз до Калабина, потрогал: он мертвый. Присел на корточки, присмотрелся: небо, светлое, и фигуры темнеют, чую нутром – немцы. И позади люди, какая-то суматоха, все зыбко и обманчиво, как в ночном на лугу, где лошади стреноженные бродят. Была не была, думаю, и к этим “привидениям» прямехонько выхожу.

Спасибо, к своим попал: рота позицию меняла. А комвзвода уже приказал: берите плащ-палатку и за телом Благова, ползком. А тут я и сам объявился, живой, но малость как бы умом тронутый, от сотрясения взрывом. Спрашивает комвзвода о чем-то, а я и не слышу. Тогда он на бумаге пишет и фонариком светит: “На мине подорвались? Где Калабин?” Я ему тоже письменно: “На мине. Калабин погиб”.

Оцените статью
Исторический документ
Добавить комментарий