В крайне тяжелом состоянии

в крайне тяжелом состоянии

Над тревожным Финским заливом все больше и больше сгущалась темень. Главные силы ушли дальше, «Гордый» стоял один на минном поле. Где-то полыхали пожары — горели корабли и транспорты — дым стлался над водой, тревожно было на сердце у моряков. В эти трудные минуты образцом выдержки и спокойствия для всех стали командир и комиссар корабля. Они ходили по кораблю, осматривали повреждения, успокаивали людей, разъясняя, что безвыходных положений не бывает, что ничего страшного нет.

— Вокруг плавают мины? Ну что ж — мы установим наблюдение, будем, если потребуется, руками отводить их от борта. Поступает вода в пробоины? И это не страшно: ведутся спасательные работы, аварийщики заводят пластыри.

Краснофлотцы слушали спокойные голоса командира и комиссара, верили им и бодрились сами. В темноте раздался голос вахтенного сигнальщика: — Слева по борту торпедные катера противника!

Наводчик Илья Алферов и Дмитрий Степин быстро развернули орудие на левый борт. Прибежал Дутиков. В наступавшей темноте он увидел силуэты катеров.

— По торпедным катерам — огонь!

После нескольких выстрелов один из фашистских катеров наскочил на всплеск разрыва и опрокинулся. Другие начали отворачивать, не выпустив торпед. А в корпус эсминца все больше прорывалась вода. Борьбу за живучесть корабля возглавляли Иван Константинович Дергачев и дивизионный механик Тихон Петрович Норов. Под их руководством укреплялись водонепроницаемые переборки, на пробоины заводились пластыри, уменьшавшие поступление воды в корпус, вводились в строй водоотливные средства. Но возможности борьбы с водой оказались небеспредельными. Дергачев и Норов оценили обстановку и пришли к вы-воду, что корабль может продержаться на плаву еще не более двух часов. Чтобы избежать катастрофы, они предложили командиру начать эвакуацию экипажа. Ефет и Носиков спокойно выслушали инженер-механиков.

— Что будем делать? — спросил Ефет.

— Значит, никаких надежд на спасение корабля нет? — в свою очередь спросил Носиков.

в крайне тяжелом состоянии

— Ручные водоотливные средства с откачкой воды не справляются, на корабле нет электроэнергии, двигатели аварийных насосов работать не могут. В такой обстановке все может случиться, — заявил Норов.

— Товарищ командир, к нам подходит тральщик,— доложил вахтенный. Ефет посмотрел через ограждение ходового мостика. Командир тральщика, перегнувшись через леер, доложил: — От начальника штаба флота. Имею распоряжение оказать вам помощь или забрать экипаж. Если корабль в безнадежном состоянии — приказано потопить. Ефет поднял руку: «Понял». Потом, взял у Красницкого мегафон, коротко и резко ответил: — Ждать! — Обернувшись к вахтенному, приказал: — Командиров боевых частей на мостик!

И когда командиры прибыли, Ефет потребовал доложить о состоянии оружия и техники. Из докладов следовало, что корабль в крайне тяжелом состоянии. Вода уже отвоевала у людей котельные и машинные отделения, два артиллерийских погреба, прорвалась в центральный артиллерийский пост, затопила гирокомпасную и цепной ящик. В кубриках и каютах вода достигала колен. Корабль опасно кренился на правый борт. Положение становилось угрожающим. Ефет несколько минут помолчал, опустив глаза, а затем скомандовал: — Большой сбор! Тральщику подойти к левому борту! В немом оцепенении построенный экипаж ждал решения командира.

— Товарищи! — начал Ефет, — положение корабля ухудшается. Мы будем бороться за его жизнь. Но рисковать всем экипажем я не могу. Поэтому на «Гордом» останутся только те, кто наиболее необходим для борьбы за живучесть и отражения самолетов противника.

— Товарищ командир, надо оставить аварийные партии, — выкрикнул кто-то из строя.

Ефет несколько секунд выслушивал эту нестройную разноголосицу и вдруг громко скомандовал: — Не пойду я, Вася, на буксир,— говорил он Ермохину.— Я и здесь выдержу.

— Тебе в госпиталь надо.

— Зачем мне в госпиталь? И так пройдет.

— На буксир его, на буксир,— подбежал военфельдшер Бурбан. — Несите.

— Товарищ военфельдшер, — обратился к нему Куличихин,— разрешите остаться, очень прошу.

— Не могу, голубчик, не могу. Тебя лечить надо. Несите же! — прикрикнул он на артиллеристов, в нерешительности топтавшихся на месте.

Рослого Куличихина подняли, он облокотился на товарищей и, сильно хромая, пошел к борту. Стоявший у трапа главный старшина Дмитрий Шульга заметил в руках у сходившего с корабля рослого сержанта-авиатора скорострельный авиационный пулемет «Шкас».

— Слушай, друг, оставь пулемет, — обратился к нему Шульга.

Пулеметчик остановился.

— А как же я без пулемета? Куда же я? Стрелок — и без оружия…

— Ну оставь, — упрашивал Шульга.

— Нет, я от пулемета никуда.

— Тогда оставайся здесь,— вмешался боцман Грязев.

Сержант улыбнулся, посмотрел на уже перешедших своих товарищей: — А кормежка будет?

— Факт,— уверенно заявил Шульга.

— Тогда я согласен.

— Татьянка, а ты почему не переходишь? — спросил старшина команды Иван Чучин у краснофлотца Татевосьяна.

Вместо ответа краснофлотец посмотрел на старшину каким-то печальным взглядом. Он стоял облокотившись на леер, безучастно наблюдая за тем, как переходили на буксир его товарищи. Грустные мысли одолели Татевосьяна. Именно в этот день, двадцать восьмого августа, ему исполнилось двадцать лет. Не думал, не гадал тогда веселый Степан, что этот день для него станет таким печальным, что именно сегодня придется оставлять корабль, с которым сроднился.

— Татьянка, переходи, что там медлишь,— звали с тральщика.

Но Татевосьян не двигался с места. Старшина Чучин опять подошел к нему: — Краснофлотец Татевосьян, я вам приказываю оставить корабль.

Степан поднял на командира грустные глаза и медленно пошел к трапу. На ходу он обернулся, умоляюще глядя на Чучина, но старшина повелительно показал рукой на трап.

Аркадий Борзов выбежал из строя и направился в кладовую сухой провизии. Зачем? Он и сам сказать не мог. Первая мысль, которая появилась в голове после приказания командира,— не сходить с корабля. На палубе его увидел техник-интендант второго ранга Клюшкин: — Борзов, на тральщик,— коротко сказал начальник службы.

Аркадий замялся: — Я сейчас.

А уже около кладовой в темноте он столкнулся с мичманом Буенковым.

— Интендант, на тральщик! Вы что, не понимаете, что приказание командира для вас обязательно?

— Што? — зло вырвалось у Борзова.— Я не интендант, товарищ мичман, а артиллерист. Кто за меня будет снаряды ворочать?

— Корабль в опасности. Может быть, всем его оставлять придется.

— Слушайте, товарищ мичман, меня не надо агитировать. Я не шкура и свой корабль не оставлю.

— Командир всем приказал…

— Вы меня не видели, хорошо?

— Ну смотри,— сказал ему Буенков и побежал в корму.

Тральщик, забрав большую часть экипажа, вышел вперед, чтобы начать буксировку эсминца. Боцмана закрепили трос, тральщик дал ход, максимально увеличив нагрузку на машины. Но эсминец не сдвинулся с места. Тральщик остановился, осторожно подался назад, набрал обороты и вновь рванул буксир. Но вместо движения эсминца, назад пополз тральщик. Так повторялось несколько раз.

— Не могу,— крикнул в мегафон командир тральщика,— силенки мало.

— Отдать швартов! — распорядился Ефет.

Тральщик начал удаляться, а на «Гордом» наступила тягостная тишина. Оставшиеся на «Гордом» сорок пять человек мысленно прощались с уходящими товарищами. Они не знали, доберутся ли до Кронштадта на этом бесконечно родном, но безжизненном эсминце, но были твердо уверены, что с наступлением рассвета «Гордый» будет обнаружен и тогда произойдет, может быть, последняя смертельная схватка с фашистской авиацией.

Молчали краснофлотцы, безмолвствовали командиры. Смотрели, как где-то западнее, ближе к финскому берегу, догорал большой пароход, как плясали в ночи языки яркого пламени, постепенно уменьшаясь и бледнея, думали, что ждет их завтра, с рассветом.

Громкий крик наблюдателя Степина вырвал людей из забытья: — Мина у правого борта!

Люди рванулись к леерам, взглянули на черную, маслянистую воду и заметили медленно раскачивающийся черный лоснящийся шар. Ветер прибивал его ближе к борту, а течение несло к корме. Казалось, еще один всплеск, и мина неминуемо ударится о корпус. Но всплеск повторялся, а мина, словно дразня, то приближалась, то отскакивала от борта. Подбежавший Аркадий Борзов, не спуская глаз с мины, начал поспешно снимать обмундирование. Вот он остался уже только в трусах, босиком идет по палубе, готовый прыгнуть в воду, чтобы встать между жизнью и смертью. За ним в одних тельняшках — Васькин и Алферов, тоже готовые руками оттолкнуть мину от корабля. А она, играючи, буквально в двух метрах прошла под кормой. Бледные от волнения краснофлотцы молча оделись.

А вода наступала, просачивалась через пластыри, хлестала в разошедшиеся швы. На «Гордом» всю ночь не прекращались аварийные работы: визжали пилы, стучали топоры и кувалды, люди ходили по пояс в воде. Брусьями и клиньями краснофлотцы и командиры подкрепляли водонепроницаемые переборки, чтобы остановить дальнейшее распространение воды. Но прочные стальные корабельные стенки не выдерживали: под напором воды они вначале вздувались, а затем с треском проламывались.

Старшина команды трюмных Иван Анисимов в машинном отделении приказал краснофлотцам Богачеву и Голубкову: — Давайте сюда противогазы.

Он соединил несколько гофрированных трубок в один длинный шланг, надел шлем-маску и ушел под воду, чтобы еще раз обследовать пробоину. Анисимова сменил мичман Нестеренко. Потом аварийщики притащили пластырь, брусья, клинья и с большим трудом укротили появившуюся было течь. Перешли в другой отсек, и опять повторилось ныряние под воду:

А турбомоторная группа в это время вела борьбу за восстановление поврежденного дизеля. Старшина второй статьи Раскин, получивший легкое ранение, не оставил своего поста.

Оцените статью
Исторический документ
Добавить комментарий