Получить награду посмертно, но выжить

Орден Ленина

Притих красавец-Днепр. Шубой седого тумана укрылся с вечера, спокойно спал в ночи и курился по утрам. Иногда слезился — плакал дождиком, провожая тех, кто покидал его берега.

В день прощания с 76-й гвардейской дивизией, которая оставалась на отвоеванных ею правобережных землях для отдыха и пополнения, очистился Днепр от тумана, засверкал на солнце, словно заулыбался. И многим казалось, что улыбался он так, как, провожая сыновей на войну, улыбается отец. Смахнет украдкой слезу, распрямит на минуту плечи, скажет слово-два и опять будто под тяжестью осунется.

— Смотрите, детки, сынки родные, не осрамите седин моих, буду ждать вас с победой.

И сыновья-солдаты, примечая отцовскую грусть, весело отвечали:

— Не печалься, батя, наш седой Днепр, в наших жилах еще кровь не остыла. Новая встреча с тобой, а значит, и наша Победа, уже близко.

Прощаясь с Днепром, гвардейцы отдавали дань павшим героям, приспускали знамена и эшелонами отправлялись на запад.

Вторая мировая война продолжалась…

Более пяти месяцев гвардии сержант Филипп Лапушкин пролежал на госпитальной койке. За несколько дней перед выпиской, опираясь на палочку, вошел в кабинет замполита госпиталя. Вошел молча, так же молча положил перед ним на стол тетрадный листок с неровными строчками — рапорт.

Полковник медицинской службы, с белой шевелюрой и пустым рукавом гимнастерки под ремнем, пробежал глазами написанное и перевел взгляд на гвардии сержанта.

— Лапушкин Филипп?.. Хорошо, что зашли, я только что собирался к вам в палату. Лично к вам,— подчеркнул он.— А почему лицо кислое, будто хинина наглотались? А, понятно: заранее знаете, что не удовлетворю вашу просьбу. А ведь вам бы радоваться да радоваться…
— На фронт, на передовую хочу. В свой полк… Помогите…
— Фронт от вас не уйдет. Но всему свое время. А вот в рапорте надо указывать полностью фамилию, имя и отчество. Возьмите-ка это,— полковник протянул Лапушкину газету с обведенным красным карандашом текстом Указа Президиума Верховного Совета СССР.— Садитесь и читайте.

Филипп присел на краешек стула, прочитал обведенное раз, другой и третий, «…присвоить звание Героя Советского Союза — посмертно…»

Полковник следил за лицом Лапушкина. Вначале оно зарозовело, потом на нем отразилось замешательство и неуверенность. Замполит вышел из-за стола.

— Все правильно, не сомневайтесь. Долгонько награда искала вас. Что делать, на войне случается всякое. В общем, от души поздравляю. Ну а слово «посмертно» пусть вас не смущает. Исправите своим присутствием в Кремле. Да, да, в Кремле. Через три дня вас выписываем и — в Москву, за наградой. А потом…— полковник взял со стола рапорт,— а потом — на побывку домой. На фронт вам пока еще рано, надо как следует поправиться.

«Золотая Звезда» Героя Советского Союза

Из тылового госпиталя номер восемьсот семнадцать гвардии сержант Лапушкин, которому, как погибшему, салютовали на Днепре друзья однополчане, приехал в Москву. В Кремле, в Георгиевском зале, сверкавшем позолотой, он увидел невысокого, очень знакомого по портретам человека с белой, клинышком, бородкой — Михаила Ивановича Калинина. В этот день, 10 марта 1944 года, на груди восемнадцатилетнего воина Филиппа Лапушкина засверкали самые высокие награды — орден Ленина и медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.

Шел солдат на побывку домой

Прямо из Кремля Филипп поспешил к родным в Куровское. Прихрамывая, шел по заснеженной улице, придерживал лямку вещевого мешка. Еще издали увидел дом, в котором родился, жил, из которого уходил на фронт и к которому сейчас, насколько позволяла боль в ногах, торопился. Дом вприжмурку смотрел на него утепленными на зиму окнами.

Сейчас увидит заплакавшую от радости маму, бабушку, шепчущую молитву и тайно осенявшую его перстами, присмиревшего и услужливого, совсем, наверное, состарившегося дедушку, брата Тимку. «Как у него с тракторами?..»

А вот и в самом деле — увидел Филипп сбегавшую с покосившегося крыльца мать, побежал навстречу, припадая на больные ноги.

— Сыночек, сыночек!— сквозь слезы бормотала она, уткнувшись иссеченным морщинами лицом в колючую шинель сына, а Филипп, обнимая ее за плечи, целовал белотуманные волосы, говорил:
— Мамочка, как же это? Куда девалась смоль волос твоих?..
— Внучек ты мой! — услыхал, а потом и увидел не изменившуюся за это время бабушку, тяжело ступавшую со ступеньки на ступеньку и, действительно, осенявшую его перстами.

Следом за ней на трясущихся ногах спускался с крыльца дед, протягивавший на руках рушник с хлебом и солью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *